— Именно. — Архитектор отложил ручку. — Фильм пойдет на языке оригинала. С английскими субтитрами.

Скурас рассмеялся. Нервно, громко, с хрипотцой.

— Вы шутите! Это невозможно. Это коммерческое самоубийство! В Техасе люди читать не умеют, они в кино ходят целоваться и есть попкорн! Ни одна сеть кинотеатров не возьмет фильм с субтитрами в широкий прокат. Это артхаус, это для фестивалей, для кучки интеллигентов в Нью-Йорке!

Архитектор перевел взгляд на посла Томпсона, который сидел молча, сцепив пальцы в замок.

— Господин посол, — произнес Леманский. — Скажите вашему другу, что произошло вчера в Детройте.

Томпсон тяжело вздохнул.

— В Детройте была давка в универмаге, Спирос. Кто-то пустил слух, что туда завезли партию ваших стиральных машин. Полиции пришлось применять газ.

— Ажиотаж, — холодно констатировал Архитектор. — Людям надоела жвачка, мистер Скурас. Вы кормили их сладкой ватой двадцать лет. Теперь они хотят мяса. Настоящего, жесткого мяса. «Ермак» — это оно и есть.

Леманский встал. Он подошел к панорамному окну, за которым в разрывах облаков сияла игла МГУ.

— Условия таковы. Прокат оригинальной версии. Три тысячи экранов минимум. Прайм-тайм. Перед сеансом — десятиминутный блок рекламы наших товаров. «Вятка», часы «Полёт», моды от КБ «Будущее». Вся выручка от рекламы — нам. Выручка от билетов — пятьдесят на пятьдесят.

— Это грабеж! — Скурас побагровел. — Это шантаж! Я президент крупнейшей студии, я не позволю…

— Роберт, — Леманский не обернулся, обращаясь к третьему участнику. — Объясните ему.

Стерлинг лениво потянулся в кресле.

— Спирос, заткнись и подписывай, — сказал он спокойно. — Если ты не возьмешь это, завтра сюда прилетит Дисней или ребята из MGM. Этот русский прав.

— Прав⁈ В чем он прав, Боб⁈

— В том, что это модно, — Стерлинг щелкнул пальцами. — Сейчас модно быть русским. После того как они запустили этот чертов шар в космос, каждая домохозяйка хочет знать, что они едят и как они стирают белье. Джон Уэйн — это прошлое, Спирос. Он пахнет навозом и виски. А этот парень, — он кивнул на спину Архитектора, — пахнет будущим. Если мы покажем «Ермака» с субтитрами, мы скажем зрителю: «Ты умный. Ты элита. Ты способен понять это». Это снобизм, Спирос. А снобизм продается лучше всего.

Скурас осел в кресле. Он вытер пот со лба. Его бизнес-чутье, которое вытащило его из нищеты, сейчас отчаянно сигналило: «Соглашайся». Но гордость болела.

— Субтитры… — пробормотал он. — Господи, они меня распнут на совете директоров.

— Не распнут, — Архитектор повернулся. — Когда увидят кассу. А теперь о «железе».

Леманский нажал кнопку на столешнице. Часть стены бесшумно ушла в сторону, открывая нишу. В ней, подсвеченная софитами, стояла стиральная машина.

«Вятка-Люкс».

Вживую она выглядела еще более инопланетной, чем на экране. Белый лак, хромированный обод, сенсорная панель, на которой мягко пульсировало слово «ГОТОВ».

Скурас невольно вытянул шею. Даже Томпсон подался вперед.

Это было не просто устройство для стирки. Это был объект желания. Секс, отлитый в металле.

— Мы готовы поставить в США сто тысяч единиц до конца года, — голос Архитектора звучал как приговор. — Цена — триста долларов за штуку.

— Триста⁈ — Скурас поперхнулся. — «Whirlpool» стоит сто пятьдесят!

— «Whirlpool» стирает белье. «Вятка» меняет жизнь. — Леманский подошел к машине и провел рукой по ее гладкому боку. — К тому же, в комплекте идет годовой запас нашего стирального геля. С запахом… тайги.

— Запахом тайги? — переспросил Томпсон, и в его голосе прозвучало странное, тоскливое любопытство.

— Свежесть. Холод. Чистота. То, чего вам так не хватает в вашем душном мире потребления. — Архитектор посмотрел послу прямо в глаза. — Мы не демпингуем, господа. Мы создаем люкс. Вы будете продавать их по пятьсот. И у вас будут очереди.

Скурас молчал минуту. Он считал. Он ненавидел этого холодного русского в дорогом костюме, он ненавидел эту башню, но больше всего он ненавидел упускать прибыль.

— Четыреста, — хрипло сказал он. — Розничная цена четыреста. Мы забираем всю партию. И эксклюзивные права на дистрибуцию на пять лет.

— На два года, — отрезал Архитектор. — И никакой эксклюзивности на Восточном побережье. Там мы откроем свои фирменные салоны.

— Вы хотите открыть советские магазины на Пятой авеню? — Томпсон усмехнулся, но без веселья. — Эдгар Гувер сойдет с ума.

— Пусть заходит. Мы подарим ему дисконтную карту.

Стерлинг рассмеялся. Громко, искренне.

— Черт возьми, мне нравится этот парень! Спирос, давай ручку. Если мы не подпишем это сейчас, я сам куплю эту чертову стиралку и унесу её на спине.

Скурас тяжело вздохнул, достал золотой «Паркер» и подвинул к себе контракт, который Леманский, словно фокусник, извлек из воздуха (на самом деле, из выдвижного ящика стола).

Бумага шуршала в тишине зала слишком громко. Подписи ставились под приговором американской культурной гегемонии.

Клац. Скурас закрыл ручку.

— По рукам, — сказал он, выглядя как человек, который только что продал душу, но по очень выгодному курсу. — Но если этот «Ермак» провалится… я лично пришлю вам счет за валерьянку.

— У нас превосходная медицина, — ответил Архитектор. — Мы вас вылечим.

Он нажал еще одну кнопку.

Из панели стола поднялся поднос. Четыре бокала. Запотевшая бутылка «Советского шампанского». Золотая фольга, черная этикетка.

— Брют, — сказал Леманский, разливая вино. Пена шипела, оседая золотыми искрами. — Урожай 1954 года. Хороший был год.

Стерлинг принял бокал, посмотрел на игру пузырьков на свету.

— За что пьем, товарищ Архитектор? За дружбу народов?

— За понимание, — Леманский поднял свой бокал. Стекло звякнуло о стекло. — За понимание того, что будущее нельзя остановить. Его можно только купить.

Скурас выпил залпом, как водку. Томпсон пригубил, смакуя сложный букет.

Архитектор смотрел на них поверх бокала.

Они пили советское вино. Они купили советское кино. Они повезут в Америку советские машины.

Хрущев получит свое золото.

А Леманский получил их умы.

Вкус брюта был сухим и колючим. Вкус победы.

Но где-то на краю сознания, в темном углу памяти, все еще висел рисунок углем. Женщина под дождем. Она не нуждалась в стиральных машинах и контрактах.

Архитектор заглушил эту мысль глотком ледяного вина. Сделка состоялась.

Государственная дача в Завидово встретила Архитектора запахом мокрого снега и печного дыма. Здесь, вдали от гранита Москвы, власть носила не мундир, а ватник.

Никита Сергеевич Хрущев сидел на веранде. На плечи наброшена овчинная тулупная куртка, на голове — простая кепка. Перед ним на грубо сколоченном столе дымился самовар, стояла тарелка с квашеной капустой и запотевший штоф водки. Рядом, прислоненное к перилам, блестело вороненой сталью охотничье ружье.