Леманский поднялся по ступенькам. Его итальянские туфли на тонкой подошве скользили по обледенелым доскам. Он выглядел здесь инородным телом — осколком цивилизации, упавшим в лесную глушь.

— А, кормилец! — Хрущев широко улыбнулся, обнажая неровные зубы. — Проходи, садись. Не брезгуй. Тут все свое, натуральное. Не твой этот… молекулярный дизайн.

Он разлил водку по граненым стаканам.

— Ну, докладывай. С чем пожаловал?

Леманский не стал садиться. Он достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги и положил его на стол, прямо рядом с миской капусты.

Это была копия банковского перевода. Чек от «20th Century Fox».

Хрущев взял бумажку жирными от еды пальцами. Прищурился. Его брови поползли вверх.

— Два миллиона? Долларов? — он поднял глаза на Архитектора. В них больше не было смешинки. Был расчетливый блеск крестьянского хозяина, который выгодно продал урожай. — И это только аванс?

— Это задаток за прокат, Никита Сергеевич. Плюс контракт на поставку ста тысяч «Вяток». Первая партия уходит морем через неделю.

— Ай да Леманский! — Хрущев хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули вилки. — Ай да сукин сын! Обул американца! Заставил-таки купить нашу «смысловую нагрузку»!

Первый секретарь залпом опрокинул водку, крякнул и занюхал рукавом тулупа.

— Садись, говорю! Выпей. Ты ж герой. Орден тебе выпишу, как обещал. Но ты ведь не за орденом приехал? Вижу, еще что-то в голове крутишь.

Леманский сел. К водке не прикоснулся.

— Магазины, — произнес он коротко.

— Что магазины?

— Американцы дали добро на открытие наших торговых представительств. Нью-Йорк, Пятая авеню. Чикаго, «Великолепная миля». Мы не просто будем продавать там вещи. Мы откроем там порталы.

Хрущев нахмурился, накалывая на вилку гриб.

— Опять ты со своими словечками. Порталы… Торгпредство, что ли?

— Нет. Не торгпредство со скучными клерками и портретами вождей. Это будет… — Леманский на секунду задумался, подбирая аналогию. — Представьте себе ВДНХ, но упакованную в формат бутика «Шанель». Зеркала, свет, наши девушки-модели в качестве консультантов. Советское кафе с мороженым. Кинозал, где крутят наши мультики. Человек заходит туда и попадает в СССР. Но не в тот, которым его пугают газеты, а в тот, который мы создали в Останкино. В СССР Мечты.

Хрущев жевал гриб, внимательно глядя на собеседника.

— И что? Буржуи разрешили?

— Скрипели зубами, но подписали. Им нужна наша экзотика. Они думают, это мода на один сезон.

— А это не мода? — хитро спросил Хрущев.

— Это экспансия. Мы поставим там свои флаги. Только вместо древка будет кассовый аппарат. Каждый доллар, оставленный в таком магазине, — это голос, поданный за социализм. Мы создадим «Пятую колонну» из их домохозяек. Когда их мужья-сенаторы захотят проголосовать за войну, жены устроят им скандал, потому что боятся, что исчезнет русский крем для лица или запчасти для «Вятки».

Хрущев откинулся на спинку плетеного кресла. Почесал подбородок.

В лесу каркнула ворона. С ветки упал ком снега.

— Страшно с тобой, Володя, — вдруг сказал он тихо. — Умный ты. Слишком умный. Я вот думаю: ты там, в своей башне, не слишком высоко забрался? Оттуда, сверху, Кремль маленьким кажется?

Леманский молчал. Он знал этот тон. Это была проверка.

— Я служу Системе, Никита Сергеевич. А Система — это вы.

— Слова, — отмахнулся Хрущев. — Красивые, гладкие, как твои костюмы. Но дело говоришь. Магазины эти… «Березки» наоборот… это сильно. Это, брат, посильнее «Кузькиной матери» будет.

Он вдруг подался вперед, нависая над столом.

— Значит, так. Добро даю. Строй свои дворцы в Нью-Йорке. Пусть завидуют. Пусть видят, что мы не лаптем щи хлебаем.

— Я подготовлю команду, — кивнул Леманский. — У меня есть толковые управленцы. Алина возглавит координационный штаб здесь, а туда пошлем…

— Нет, — перебил Хрущев. Жестко. Рубяще.

— Что «нет»?

— Никаких «пошлем». — Хрущев ткнул толстым пальцем в грудь Архитектора. — Сам поедешь.

Леманский замер.

Это не входило в расчеты.

— Никита Сергеевич, мое место здесь. В Останкино. Я должен держать руку на пульсе эфира. Там, на месте, справятся замы.

— Не справятся! — рявкнул Хрущев. — Там Америка! Там акулы! Там соблазны! Пошлю я туда какого-нибудь комсомольца, он через месяц скурвится, начнет джаз слушать и джинсы фарцевать. Или ЦРУ его завербует на бабе.

Хрущев снова налил себе водки.

— Нет, Володя. Это твое дитя. Ты эту кашу заварил — тебе и расхлебывать. Поедешь лично. Откроешь первый магазин. Перережешь ленточку. Дашь интервью этим их… газетам. Покажешь им лицо советского человека. Твое лицо.

Он усмехнулся.

— Ты же у нас картинка. Глянец. Вот и свети там. Очаровывай. А здесь… — Хрущев сделал паузу, многозначительно глядя на лес. — А здесь мы пока без тебя поуправляем. Отдохни от башни. А то она на тебя давит, я вижу. Бледный ты стал. Неживой.

Архитектор понял.

Это была почетная ссылка. Хрущев боялся. Он видел, как растет влияние «человека из будущего», и решил удалить его из центра принятия решений. В золотую клетку. В Нью-Йорк. Под предлогом важнейшей государственной миссии.

Шах и мат.

— Надолго? — спросил Леманский.

— А как дело пойдет. — Хрущев пожал плечами. — Наладишь работу, запустишь сеть, обеспечишь поток валюты… Месяца три-четыре. А может, и полгодика. Поживешь в «Уолдорф-Астории». Посмотришь, как загнивающий капитализм гниет. Может, идей новых наберешься.

Первый секретарь встал, давая понять, что аудиенция окончена. Он взял ружье.

— Езжай, Володя. Собирай чемоданы. Самолет дадим правительственный. Ту-104. Пусть видят нашу мощь.

Леманский поднялся. Холодный воздух щипал лицо, но внутри было еще холоднее. Его отрывали от пульта управления. Его высылали в тыл врага.

Но Функция умеет адаптироваться.

Если его отправляют в Америку, он сделает так, что Америка станет частью его Системы.

— Я вас понял, Никита Сергеевич. Я поеду.

— Вот и молодец. — Хрущев похлопал его по плечу. Тяжелая рука, пахнущая порохом. — И это… Алину с собой не бери. Пусть здесь за хозяйством присмотрит. Баба она строгая, порядок удержит. А тебе там одному сподручнее будет. Никто отвлекать не станет.

Еще один удар. Разделить их. Лишить единственной связи с прошлым.

— Слушаюсь.

Леманский развернулся и пошел к машине. Спина прямая, походка твердая.

Хрущев смотрел ему вслед, прищурившись. Потом вскинул ружье, прицелился в ворону на сосне, но стрелять не стал.

— Ишь, Архитектор… — пробормотал он себе под нос. — Иллюзии он строит. Смотри, как бы ты сам иллюзией не стал.