Леманский затянулся сигаретой. Выпустил дым в лицо дождю.

— У Кремлевской стены холодно, Саша. Я предпочитаю тепло.

Я не умру сегодня. У меня завтра IPO.

— Не дури. — Волков поднял пистолет. — Я не промахиваюсь.

Щелчок.

Не выстрела. Хруст кости.

Из темноты за спиной Волкова возникла тень. Огромная, молчаливая.

Степан.

Телохранитель Леманского. Человек, приставленный Москвой следить за Архитектором.

Удар ребром ладони по шее. Волков рухнул на мокрый асфальт, выронив пистолет.

Степан наступил тяжелым ботинком на руку киллера.

— Степа? — Волков хрипел, пытаясь вдохнуть. — Ты что… Ты предал?

Степан поднял пистолет. Проверил обойму.

Посмотрел на Леманского.

В его глазах не было сомнений. Была простая, мужицкая верность тому, кто кормил, кто уважал, кто давал смысл жизни. КГБ был далеко. Архитектор был рядом.

— Уходи, майор, — пробасил Степан. — Скажи им, что не нашел. Скажи, что он исчез. Растворился.

— Они пришлют других…

— Пусть шлют. Здесь Нью-Йорк. Здесь джунгли. А я в джунглях лучше ориентируюсь.

Проваливай.

Волков, держась за сломанную ключицу, поднялся. В его глазах был ужас. Система дала сбой. Винтики взбунтовались.

Он поплелся к выходу из переулка, растворяясь в дожде.

Леманский подошел к Степану.

— Ты понимаешь, что ты сделал? Ты подписал себе приговор.

— А я, Владимир Игоревич, всегда мечтал в Америке остаться, — Степан сплюнул. — Нравится мне тут. Машины хорошие. И люди… веселые.

А Суслов… да пошел он.

Вы лучше скажите, мне акцию дадут? За доллар?

Леманский улыбнулся.

— Тебе — бесплатно, Степа. Пакет привилегированных.

Пошли. Нам нужно подготовить броневики.

Девять утра.

Уолл-Стрит — узкое ущелье между небоскребами, храм Золотого Тельца — был парализован.

Обычно здесь царил порядок. Клерки спешили на работу, лимузины подвозили боссов.

Сегодня здесь царил хаос.

Толпа.

Тысячи людей.

Студенты в джинсах. Докеры в промасленных куртках. Домохозяйки с колясками. Клерки, сбежавшие из офисов. Черные парни из Гарлема.

Они заполнили улицу от Бродвея до Ист-Ривер.

Море голов. Гул, от которого дрожали стекла в офисах «Морган Стэнли».

В центре этого моря стояли три синих грузовика.

На крыше головной машины, как Ленин на броневике, стоял Леманский.

Рядом — Дуглас и Уэллс.

Ветер с залива трепал плащ Архитектора.

Полиция выстроила кордон у входа на Биржу. Конная полиция гарцевала, нервно сдерживая лошадей.

Начальник полиции орал в мегафон:

— Это незаконное собрание! Разойдитесь! Или мы применим силу!

Леманский взял микрофон. Рупоры на крыше рявкнули, перекрывая вой сирен.

— Силу⁈

Он показал на толпу.

— Вот сила!

Мы пришли не грабить вас! Мы пришли купить вас!

Вы закрыли мне вход на Биржу? Плевать! Я открываю свою биржу! Прямо здесь! На асфальте!

Он поднял руку. В ней была пачка акций.

— Кто хочет купить долю в будущем? Один доллар! Цена чашки кофе!

Но этот доллар станет пулей в сердце скуки!

Толпа взревела.

— Мне! Сюда!

Лес рук.

Люди протягивали деньги. Мятые банкноты. Монеты.

Дуглас и Уэллс спрыгнули в толпу. Они работали как разносчики газет.

— Бери! Передавай дальше!

Акции — листы с глазом-камерой — летели над головами, как белые птицы. Деньги плыли обратно, к грузовикам.

Мешки наполнялись кэшем.

Полиция попыталась прорваться.

Конники двинулись клином.

Но толпа не отступила.

Докеры встали цепью, сцепившись локтями. Студенты запели.

Это был не бунт разрушения. Это был карнавал.

Полицейские лошади пугались шума. Копы, видя, что перед ними не коммунисты с красными флагами, а их собственные соседи, покупающие какие-то картинки, опускали дубинки.

Из окон небоскребов смотрели банкиры.

Они видели то, что пугало их больше всего.

Деньги шли мимо них.

Капитал формировался стихийно, без комиссий, без брокеров, на чистом доверии и драйве.

Леманский украл у них саму суть капитализма — азарт.

К полудню грузовики были пусты. Миллион акций продан.

В кузовах лежали мешки.

Гора денег. Живых, грязных, настоящих денег.

Леманский стоял на крыше, глядя на это море.

Он победил.

Он не просто нашел финансирование. Он получил армию акционеров, которые теперь будут защищать его бизнес как свой собственный.

Вечер.

Сейфовая комната магазина (единственное, что уцелело при погроме).

Стальная дверь толщиной в полметра была открыта.

Внутри, на полу, прямо на пачках денег, сидела «Банда».

Стерлинг, пьяный от счастья и виски, пересчитывал купюры.

— Миллион двести тысяч… Миллион триста…

Володя, мы богаты. Мы чертовски богаты!

Мы можем оплатить долги. Мы можем купить новый завод. Мы можем купить остров!

Уэллс лежал на мешке с двадцатками, куря сигару.

— Остров — это скучно. Купим телеканал. Свой собственный. Пиратский. Будем крутить «Процесс» 24 часа в сутки.

Дуглас рассматривал свои руки, черные от типографской краски.

— Знаете, парни… Я никогда не чувствовал себя таким… чистым.

Я продавал себя студиям за миллионы. Но сегодня, продавая эти бумажки по доллару, я понял, что такое настоящая цена.

Леманский сидел у стены.

Он держал в руках одну акцию. Последнюю. Оставил себе.

Глаз-камера смотрел на него.

Он вспомнил рисунок углем. Алина под дождем.

Где она сейчас? На Лубянке? В ссылке?

Он спас свое дело. Но он потерял ее.

Эта мысль жгла, но он загнал ее глубоко внутрь. Сейчас нельзя было показывать слабость.

Он встал.

Подошел к карте мира, висевшей на стене сейфа.

Флажки СССР и США торчали в Москве и Вашингтоне.

Он достал из кармана черный маркер.

Нарисовал жирный крест на Нью-Йорке.

Потом — на Лос-Анджелесе.

Потом — на Париже.

— Мы не покупаем острова, Роберт, — сказал он тихо. — Мы создаем архипелаг.

Мы больше не зависим от Москвы. Мы не зависим от Вашингтона.

Мы — государство в государстве.

Акционерное Общество «Пираты».

Наши законы — стиль и правда.

Наши границы — там, где ловит наш сигнал.

Он налил виски в бумажный стаканчик.

— За свободу.

И за то, что мы только что приватизировали душу капитализма.

Они чокнулись.

В пустом, темном, разрушенном магазине, на куче денег, сидели четверо безумцев, которые только что изменили мир.

Завтра начнется новая эра.

Завтра Леманский начнет снимать свой Главный Фильм.

А пока…

Пока они были королями ночи.

Питтсбург не спал. Он умирал во сне.

Три часа ночи. Дождь здесь не смывал грязь, а размазывал ее, превращая город в черно-белую гравюру, протравленную кислотой. Небо низкое, тяжелое, цвета мокрого свинца. Воздух пахнет серой, окисленным металлом и дешевым виски — запахом безработицы.

Черная «Волга» (выкупленная обратно у механика Тони за тройную цену через день после IPO) прорезала лужи, поднимая фонтаны грязной воды.

Впереди, за сетчатым забором, увенчанным ржавой колючей проволокой, темнела туша завода «McKenzie Glass».

Когда-то здесь варили лучшее стекло в Пенсильвании. Витрины для небоскребов Манхэттена. Линзы для маяков. Теперь трубы молчали. Окна цехов были разбиты — ирония судьбы: сапожник без сапог, стекольный завод без стекол.

Машина остановилась у проходной.

Леманский вышел под дождь.

Плащ мгновенно потяжелел. Ветер с реки Мононгахела пробирал до костей, но Архитектор не чувствовал холода. Он чувствовал вибрацию.

Не физическую. Историческую.

Это было место силы. Сломанной, преданной, но силы.

Следом вылезли Стерлинг и Степан.

Стерлинг кутался в пальто, прижимая к груди портфель. Он боялся этого города. Питтсбург не любил пиарщиков. Здесь били в морду за лишнее слово.