Он прошел в комнату, поставил чемодан на пол.

— Вас хотели отозвать, Владимир Игоревич. Вчера было заседание Президиума. Суслов кричал, что вы строите культ личности. Своей личности. Что вы стали слишком популярны на Западе. Что вы — потенциальный предатель.

— И что?

— Хрущев его остановил. Сказал: «Пока корова дает молоко, мы ее не режем. Но привязать надо крепче».

Степан открыл чемодан.

Внутри, среди свежих рубашек, лежал бархатный сверток.

— Никита Сергеевич прислал вам подарок. Сказал передать лично.

Леманский развернул бумагу.

Это была коробка. Палехская шкатулка с жар-птицей на крышке.

Внутри лежал орден.

Герой Социалистического Труда. Золотая звезда на красной ленте.

И записка, написанная корявым, размашистым почерком Хрущева:

*«Работай, Володя. Родина помнит. Родина все видит. Не забывай, где твой дом»*.

Это была метка.

Награда и предупреждение. Золотой поводок.

Степан смотрел на него исподлобья.

— Они боятся вас, Владимир Игоревич. Боятся и завидуют. Если вы вернетесь сейчас… вас могут сожрать. Или повысить так, что вы ничего не сможете решать. Посадят в золотую клетку в Барвихе.

— Я знаю, Степан. Я знаю.

Архитектор подошел к окну. Звезда Героя жгла ладонь.

Он создал государство в государстве. Торговую империю, которая кормила Советский Союз. Но он оставался заложником.

Выход был один.

Стать настолько большим, чтобы сожрать его было невозможно.

Сделать так, чтобы мир не позволил его тронуть.

— Степан, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтра мы летим в Сан-Франциско. Мы будем открывать третий магазин. И мы сделаем это так громко, что услышат даже на Марсе.

И свяжись с Дугласом. Скажи ему, что поездка на Байконур переносится на месяц. Сначала мы снимем ролик. Здесь, в Долине Смерти. Он будет рекламировать наши кондиционеры. «Холод, который побеждает ад».

— А если он откажется?

— Не откажется. Он уже наш.

Леманский сжал золотую звезду в кулаке так, что острые лучи впились в кожу.

Они хотят, чтобы я помнил, где мой дом? Я помню.

Мой дом там, где я строю будущее.

И сейчас этот дом здесь.

Он повернулся к Степану. Лицо было спокойным, маска Функции снова была на месте, непроницаемая и холодная.

— Закажи ужин. И водки. Настоящей. Сегодня мы пьем за Родину. Которая любит нас так сильно, что готова задушить в объятиях.

Ночь опустилась на Нью-Йорк.

Внизу, на улицах, горели огни. Среди них, белым холодным светом, сияла вывеска на Пятой авеню.

Флагманский корабль флотилии, которая шла на штурм реальности.

И капитан этого корабля не собирался сходить на берег, пока не перепишет карту мира до неузнаваемости.

Солнце в пустыне Мохаве не светило. Оно пыталось убить.

Температура в тени достигла сорока пяти градусов. Воздух дрожал над растрескавшейся землей, превращая горизонт в жидкое марево. Здесь не было жизни, не было звуков, кроме гудения генераторов и мата съемочной группы.

Владимир Леманский стоял под брезентовым навесом.

На нем не было пиджака. Белая рубашка с закатанными рукавами прилипла к телу, но спина оставалась прямой. Глаза, скрытые за черными стеклами авиаторов, сканировали площадку.

Это был хаос. Американский, дорогой, профсоюзный хаос.

Три грузовика с оборудованием. Кейтеринг с ледяной кока-колой. Гримерный вагончик с кондиционером. Двадцать человек персонала, которые двигались со скоростью сонных мух.

— Мистер Леманский, — оператор-постановщик, грузный мужчина по фамилии Ковальски, вытер шею клетчатым платком. — Мы не можем снимать. Свет слишком жесткий. Тени проваливаются в черноту. Нам нужно ждать «золотого часа». Заката.

— Мы не будем ждать.

Голос Архитектора прозвучал тихо, но отчетливо.

— Жесткий свет — это правда. Мне не нужна открыточная картинка, Ковальски. Мне нужен ад.

— Но пленка не вытянет контраст! — взвыл оператор. — У меня «Kodak», а не волшебная палочка! Лицо Дугласа будет похоже на череп!

— Именно. Череп. Человек на грани гибели.

Леманский вышел из-под навеса. Жара ударила молотом.

— Убрать отражатели. Убрать рассеиватели. Оставьте только камеру и объект.

Объект стоял посреди солончака.

Это была не стиральная машина. Это был новый флагман экспансии. Бытовой кондиционер «Баку-58».

В реальности — шумный, тяжелый агрегат. Но для съемки КБ «Будущее» прислало спецверсию. Корпус из полированного алюминия. Решетка радиатора, напоминающая воздухозаборник истребителя МиГ. Он стоял на белой соли, как обелиск, оставленный пришельцами.

К площадке подъехал серебристый «Porsche» с открытым верхом.

Кирк Дуглас выпрыгнул из машины, не открывая двери. На нем были пыльные джинсы и рваная футболка. Он выглядел злым.

— Ты рехнулся, Владимир! — прокричал актер, подходя ближе. — Снимать в полдень? В Долине Смерти? Мой агент сказал, что ты хочешь моей смерти, чтобы не платить страховку!

— Твой агент идиот, Кирк.

Архитектор протянул актеру флягу с водой.

— Пей. Тебе понадобится влага.

— Что мы снимаем? — Дуглас сделал глоток, поморщился (вода была теплой). — Сценарий где? Я просил текст еще вчера.

— Сценария нет.

Дуглас замер с флягой у рта.

— То есть как нет? Я должен импровизировать? Рекламировать кондиционер пантомимой?

— Ты не будешь рекламировать кондиционер. Ты будешь выживать.

Леманский взял актера за плечи и развернул лицом к горизонту.

— Посмотри туда. Пустота. Тишина. Жара, от которой плавится мозг. Ты идешь уже три дня. У тебя нет воды. У тебя нет надежды. Ты ненавидишь это солнце. Ты чувствуешь, как твоя кожа превращается в пергамент.

Иди.

— Куда идти? — не понял Дуглас.

— Туда. В пустыню. Метров пятьсот. Потом развернись и иди обратно. К камере.

Не играй, Кирк. Не показывай мне «страдание» по системе Станиславского. Просто иди. Я хочу видеть, как твои ноги вязнут в соли. Я хочу видеть пот. Настоящий, а не глицерин гримера.

Дуглас посмотрел на Архитектора. В глазах актера мелькнуло сомнение, смешанное с азартом.

— Ты садист, русский.

— Я реалист. Мотор!

Ковальски неохотно нажал кнопку на камере «Arriflex». Пленка зашуршала.

Дуглас пошел.

Он шел долго. Фигура удалялась, превращаясь в черную точку на ослепительно белом фоне. Зной искажал силуэт.

— Стоп! — крикнул Леманский, когда актер отошел достаточно далеко. — Разворот!

Дуглас повернулся. Теперь он шел на камеру.

Солнце било ему в спину, создавая нимб. Лица не было видно, только тень. Он шел тяжело, спотыкаясь. Жара делала свое дело. Ему не нужно было играть усталость — он действительно умирал от пекла.