— Вы предлагаете мне кресло режиссера?

— Я предлагаю вам карт-бланш. Двадцать миллионов бюджета. Любые звезды. Полный контроль над монтажом. Вы сделаете величайший фильм в истории, Владимир. Вы покажете миру настоящую Россию, а не ту клюкву, что мы снимали раньше. И гонорар… Скажем так, вы сможете купить свой особняк Вандербильтов, а не арендовать его.

Леманский молчал.

Предложение было искусительным. Стать легитимным творцом. Получить «Оскар». Вписать свое имя в историю кино золотыми буквами. Вырваться из клетки чиновника и стать художником мирового масштаба, независимым от капризов ЦК.

Но Функция внутри него холодно рассмеялась.

Снимать кино? Имитировать реальность?

Он уже снимал кино. Только его съемочной площадкой был весь мир. Его актерами были нации. Его сценарием была история второй половины двадцатого века.

— Джек, — произнес он мягко, но твердо. — Я польщен. «Война и мир» — великая книга. Но я не режиссер.

— Вы можете им стать. У вас есть глаз.

— У меня есть другая работа. Я строю мосты, Джек. А кино… Кино — это иллюзия. Мне интересна реальность.

— Реальность скучна, Владимир! — воскликнул Уорнер. — Поэтому люди и ходят в кинотеатры! Подумайте. Не говорите «нет» сразу. Мы можем подождать. Пообедаем в «21»?

— Мы пообедаем. Но режиссера вам придется искать другого. Попробуйте Бондарчука. Он справится.

— Кто? — переспросил Уорнер, шурша бумагой.

— Сергей Бондарчук. Запишите имя. Если дадите ему бюджет и свободу, он снимет вам шедевр.

Уорнер повесил трубку, разочарованный, но заинтригованный.

Леманский откинулся в кресле.

В его реальности, в будущем, Бондарчук снял великий фильм. Здесь, с деньгами Уорнера, он снимет его раньше и лучше. Это тоже часть экспансии. Культурная дипломатия чужими руками.

Вечером того же дня в особняк прибыл курьер из Вашингтона.

Человек из посольства, с серым лицом и глазами, которые ничего не выражали. Он прошел в кабинет Леманского через служебный вход, минуя сверкающий торговый зал.

На стол лег запечатанный пакет. Диппочта.

— Из Москвы. Лично в руки.

Леманский вскрыл конверт.

Внутри был не приказ. Внутри был отчет.

Суммы, переведенные со счетов магазинов в Цюрих и далее — в Латинскую Америку.

Цифры были колоссальными.

Сеть магазинов — Нью-Йорк, Чикаго, на подходе Сан-Франциско — генерировала поток наличности, который превращался в оружие.

Винтовки для кубинских повстанцев. Подкуп чиновников в Венесуэле. Финансирование забастовок во Франции.

Его «Вятки» и «Полеты», его эстетика и стиль, его философия уюта превращались в свинец и тротил.

Он отложил отчет. Подошел к сейфу, достал бутылку коньяка.

Плеснул в стакан.

Это была цена.

Он строил Империю Смыслов, но фундамент этой империи стоял на старом, добром насилии. Хрущев не был визионером. Он был прагматиком. Если красота приносит деньги, мы купим на эти деньги динамит.

Дверь открылась без стука. Вошел Стерлинг.

Он сиял, как начищенный цент.

— Володя! Ты не поверишь! Звонили из «General Motors». Они хотят коллаборацию! Хотят, чтобы КБ «Будущее» разработало дизайн салона для их нового «Кадиллака»! Они готовы платить роялти! Ты понимаешь? Американский автопром просит русских нарисовать им приборную панель!

Леманский посмотрел на Стерлинга сквозь янтарную жидкость в стакане.

— Соглашайся, Роберт. Выстави им тройной ценник. И условие: на приборной панели часы должны быть марки «Полет».

— Ты серьезно? — Стерлинг замер. — Они на это пойдут?

— Пойдут. Они в панике. Они видят, что их хром и плавники выходят из моды. Они хотят прикоснуться к нашей строгости. Пусть платят.

Стерлинг убежал, окрыленный.

Леманский выпил коньяк залпом.

«Кадиллак» с советскими часами. Американские домохозяйки, стирающие в «Вятках». Голливудские звезды в пиджаках «Тайга».

Мир менялся.

Троянский конь не просто вошел в город. Он стал любимой игрушкой горожан.

Февраль принес оттепель и открытие магазина в Чикаго.

Город Ветров встретил Леманского настороженно. Здесь не было нью-йоркского снобизма, здесь ценили силу и конкретику.

Здание банка на Ла-Саль стрит подошло идеально.

Леманский не стал играть в ренессанс, как в Нью-Йорке.

Здесь он сыграл в Технократию.

Огромные стальные сейфовые двери остались на месте. За ними, в бронированных ячейках, лежали часы «Полет» и камеры «Зенит».

Покупатель входил в хранилище. Свет был холодным, неоновым. Звук шагов по металлическому полу отдавался эхом.

Это был бункер. Убежище для ценностей.

На открытии не было шампанского. Был чистый спирт и черная икра.

Мэр Дэйли, плотный мужчина с лицом бульдога, выпил стопку, крякнул и хлопнул Леманского по плечу.

— Ты мне нравишься, русский. — Дэйли вытер губы тыльной стороной ладони. — Ты не пускаешь пыль в глаза. Это мужской магазин. Здесь пахнет сталью. Я куплю здесь часы для всех своих начальников департаментов. Пусть знают цену времени.

Чикаго пал.

Выручка за первую неделю побила нью-йоркский рекорд.

Гангстеры, профсоюзные боссы, юристы — все хотели носить на руке «Полет». Это стало знаком принадлежности к касте тех, кто не болтает, а делает.

Но чем выше поднималась волна успеха, тем сильнее становилось одиночество.

В Нью-Йорке, в своем номере, Леманский часто подолгу стоял у окна.

Письма от Алины приходили регулярно. Сухие, деловые сводки о работе Останкино. Но между строк он читал другое.

Тревогу. Тоску.

*«Громов держится, но начал уставать. Ему трудно врать в эфире, зная правду. Мы запустили сериал про физиков, рейтинги высокие. Но без твоей руки картинка плывет. Возвращайся»*.

Он не мог вернуться. Не сейчас.

Машина, которую он запустил, требовала ручного управления.

Нужно было открывать Сан-Франциско.

Нужно было готовить визит Дугласа на Байконур.

Нужно было следить, чтобы Хрущев не потратил все деньги на революции, оставив КБ без финансирования.

В один из вечеров, когда Леманский работал с документами, в номер позвонили.

Не по телефону. В дверь.

Охрана внизу должна была доложить. Но телефон молчал.

Леманский достал из ящика стола пистолет. «Вальтер». Еще один трофей, холодная сталь которого успокаивала.

Подошел к двери.

— Кто?

— Свои, Владимир Игоревич.

Голос был знакомым до боли.

Он открыл.

На пороге стоял Степан.

Его личный оператор и телохранитель, которого он оставил в Москве присматривать за Алиной.

Степан был в мокром плаще, с потертым чемоданом в руке. Лицо серое, под глазами залегли глубокие тени.

— Степан? — Леманский опустил пистолет. — Что ты здесь делаешь? Случилось что-то с Алиной?

— Нет. С Алиной все в порядке. — Степан вошел, тяжело ступая, словно нес на плечах весь груз ответственности. — Я привез почту. Личную. Которую нельзя доверить дипкурьерам.