Пятьдесят девятая улица позади. Сень деревьев парка. Шум города стихает, превращаясь в ровный, низкий гул, похожий на шум прибоя. Деревья в дымке первой зелени. Клейкие почки, запах прелой листвы. Жизнь. Простая, биологическая жизнь, которой плевать на идеологии, курсы валют и холодную войну.

Свободная скамейка у пруда.

Тело опустилось на дерево. Ноги вытянуты. Колени ноют. Старая фронтовая привычка — реагировать на сырость. Сорок два года. По меркам этого города — расцвет сил. Время зарабатывать, строить, грызть глотки. По внутренним часам — глубокая старость.

Пачка сигарет. Не портсигар. Простая мягкая пачка, купленная в киоске. Щелчок зажигалки. Дым смешался с туманом, ползущим от воды.

«Усталость».

Слово произнесено вслух. Голос странный. Не командный баритон Архитектора, а глухой, треснувший. Человеческий.

Империя работает. Магазины в трех городах качают деньги, как нефтяные вышки. Дуглас готовится к поездке на Байконур, примеряет скафандр как новый смокинг. Хрущев в Кремле довольно потирает руки, получая отчеты. Алина в Останкино справляется, держит эфир железной хваткой.

Механизм отлажен. Именно поэтому Создатель стал не нужен.

Взгляд на воду. В черной глади пруда отражаются огни «Плазы».

Вспомнилось обещание. Построить идеальный мир. Мир, где вещи имеют смысл, а люди — цель. Витрина построена. Красивая, глянцевая, манящая. Американцы полюбили эстетику врагов. Невозможное совершено.

Но внутри витрины — пустота манекена.

«Может быть, хватит?»

Мысль крамольная. Предательская. Функция не имеет права на отставку. Но Функция износилась. Металл устал.

Образ дома. Не квартира в высотке на Котельнической. Не люкс в «Астории». Дом где-нибудь в Тарусе. Или в Переделкино. Деревянный. С верандой, выходящей в сад. Чтобы скрипели половицы. Чтобы пахло яблоками и сушеными травами.

Тишина. Никаких телефонов. Никаких телетайпов. Никаких встреч с послами и продюсерами. Только дождь за окном. Книги. И белый лист бумаги.

Пенсия.

Слово, звучавшее в СССР как приговор к забвению, здесь, в сумерках Нью-Йорка, кажется самым сладким на свете. Почетная отставка. Заслуженная. Золота стране принесено столько, что хватит отлить памятник.

Чем заниматься? Сажать капусту, как Диоклетиан? Скучно. Мозг, привыкший решать задачи планетарного масштаба, сожрет сам себя от безделья за месяц.

Кино.

Мысль пришла мягко, как кошка, прыгнувшая на колени. Уорнер был прав. Глаз есть. Чувство ритма и света — тоже. Ролик с Дугласом, комедия с Китоном — поделки, наброски левой рукой ради маркетинга.

А если всерьез?

Не ради кассы. Не ради пропаганды. Не для доказательства превосходства социализма.

Для души.

Снимать раз в пять лет. Долго, мучительно, выверяя каждый кадр. Черно-белое кино. Без слов. Или с минимумом слов. О человеке, потерявшемся во времени. О солдате, вернувшемся с войны, но война не вернулась из него. О женщине, ждущей дождя.

Снимать пейзажи. Русское поле. Тайгу. Лица стариков.

Воображение рисует съемочную площадку. Не голливудский балаган с трейлерами. Маленькая группа. Единомышленники. Туманное утро где-нибудь на Оке. Камера на штативе. Тишина.

«Мотор».

И магия созидания. Не мира, не империи, а момента истины.

Уголки губ дрогнули. Первая искренняя улыбка за много месяцев.

План. Новый план.

Не экспансия. Эвакуация.

Вывести себя из игры. Постепенно. Передать дела замам. Найти управляющих. Сделать так, чтобы Система работала автономно.

И исчезнуть. Раствориться в тумане, как этот парк. Стать просто Владимиром Игоревичем, режиссером-любителем, странным гением, живущим на даче.

Мимо прошла молодая пара. Смех, сплетенные руки. Шепот на ухо, запрокинутая голова. Человека на скамейке не заметили. Просто тень, часть пейзажа, вроде старого дерева.

Взгляд им вслед. Зависти нет. Спокойное понимание. Их время — любить и бежать. Время Архитектора — смотреть и молчать.

Сигарета докурена. Окурок — в урну.

Вставать не хочется. Хочется сидеть здесь вечно, глядя, как тьма поглощает город.

Но в отеле ждет Стерлинг с новым контрактом. В Москве — Хрущев с новыми аппетитами. Система еще не отпустила. Поводок длинный — через океан, — но крепкий.

Чтобы уйти, нужно закончить работу. Зацементировать фундамент так, чтобы не треснул.

«Еще полгода».

Отладить Сан-Франциско. Запустить линию одежды. Снять фильм с Дугласом, закрыть гештальт с космосом.

А потом — рапорт на стол.

«В связи с состоянием здоровья…»

Или: «В связи с творческой необходимостью…»

Подъем. Тело затекло, но в голове прояснилось. Усталость никуда не делась, но теперь у нее есть вкус. Не горечи, а осенней терпкости. Вкус финала.

Плащ поправлен. Взгляд на светящиеся окна небоскребов, обступивших парк.

— Не съели. И не купили. Взято то, что нужно. Сдача скоро будет возвращена.

Разворот к выходу. Походка легче. Больше не Атлант, держащий небо. Просто человек, решивший положить небо на землю и пойти пить чай с вареньем.

Далеко, на Пятой авеню, сияет белым светом вывеска «ВЯТКА». Памятник. Триумф. Клетка.

Но ключи от клетки всегда лежали в кармане. Просто было страшно их достать.

До сегодняшнего вечера.

Улица. Взмах руки.

Желтое такси, взвизгнув тормозами, замерло у бордюра.

— Куда, шеф? — таксист жует зубочистку.

— В «Уолдорф». А потом… потом посмотрим. Может быть, в Тарусу.

Таксист удивленно смотрит в зеркало, не поняв последнего слова, но молчит. Машина рвет с места, растворяясь в потоке огней.

На скамейке у пруда остался лежать забытый коробок спичек. Советских. С этикеткой, где нарисован спутник. Маленький след пришельца, решившего стать просто прохожим.

Чемодан из дубленой кожи, купленный неделю назад в «Бергдорф Гудман», лежал на кровати раскрытой пастью. Он был пуст.

В номере люкс «Уолдорф-Астории» царила тишина, свойственная местам, откуда ушла жизнь. Вещи уже не принадлежали этому пространству. Книги сложены в стопки. Пепельницы вымыты. На столе — ни одной лишней бумажки, только пишущая машинка «Remington» и чистый лист, вставленный в каретку.

Пальцы зависли над клавишами.

Нужно напечатать всего несколько строк. Рапорт.

'В Центральный Комитет КПСС. Лично Товарищу Хрущеву.

Докладываю: миссия выполнена. Фундамент заложен. Механизм отлажен. В связи с ухудшением здоровья и необходимостью творческого переосмысления прошу…'

Прошу отпустить.

Слова не шли. Не потому что было жаль оставлять Империю. Жаль не было. Была усталость металла, готового лопнуть.

Взгляд скользнул к окну.

Нью-Йорк за стеклом жил своей муравьиной жизнью. Желтые такси, серые плащи, неоновые вывески. Карта зачищена. Уровень пройден. Здесь больше нечего строить, кроме собственных амбиций, а они давно удовлетворены.

В голове уже шумели березы Тарусы. Скрипело крыльцо. Пахло мокрыми яблоками и углем для рисования.

Удар по клавише.

Буква «В».

Удар.

«С».

«В связи с…»

Дверь распахнулась без стука.

В номер ворвался Роберт Стерлинг.

Обычно он влетал как вихрь, пахнущий дорогим одеколоном и успехом. Сегодня он пах потом и страхом. Галстук сбит набок. Лицо серое, как асфальт на Бродвее. В руках — мятая шляпа, которую он комкал, как школьник перед директором.