— Володя. Бросай всё.

Леманский не обернулся. Продолжал смотреть на недописанную строку.

— Я занят, Роберт. Пишу эпилог.

— К черту эпилог! — Стерлинг подбежал к столу, ударил ладонью по машинке. Каретка дзинькнула. — Ты не понимаешь. Нас вызвали. Не «Дженерал Электрик». Не Уорнеры. Нас вызвали те самые.

— Кто? Масоны? Иллюминаты? Или налоговая служба?

— Хуже. — Стерлинг понизил голос до шепота, оглядываясь на телефонный аппарат. — «RAND Corporation». Лаборатория в Джерси. Они работают на Пентагон и на большие табачные компании. Человек оттуда звонил пять минут назад. Сказал: «Привезите русского. Мы хотим показать ему будущее. Если он откажется, будущего у него не будет».

Архитектор медленно повернулся в кресле.

В глазах Стерлинга плескалась паника. Роберт был отличным продавцом, но плохим бойцом. Он умел улыбаться клиентам, но пасовал перед настоящей, холодной властью.

— И что они хотят показать? Новую бомбу?

— Нет. Они сказали… Они сказали: «Мы нашли способ обойтись без витрин». Володя, я не знаю, что это значит, но голос у этого парня был такой… Как у хирурга, который собирается делать лоботомию. Без наркоза.

Леманский посмотрел на чемодан. На чистый лист.

Таруса ждала. Тишина ждала.

Но любопытство — профессиональная болезнь Архитектора — кольнуло под ребра. Обойтись без витрин? Без эстетики? Без игры?

Это был вызов.

Или блеф.

Леманский выдернул лист из машинки. Скомкал. Бросил в корзину.

— Ладно. Поехали. Посмотрим на твоих хирургов. Но если это презентация новой соковыжималки, я скормлю им их галстуки.

— Боюсь, Володя, там мы будем в роли фруктов.

«Линкольн» черного цвета, без номеров дипломатического корпуса, вез их через туннель Линкольна в Нью-Джерси.

Город остался позади. Пейзаж изменился. Промышленные зоны, склады, дымящие трубы нефтеперегонных заводов. Изнанка американской мечты. Здесь не носили смокинги, здесь носили робы.

Машина свернула к неприметному бетонному кубу, окруженному сеткой-рабицей. Никаких вывесок. Только будка охраны и камеры по периметру.

— Добро пожаловать в ад, — пробормотал Стерлинг, вытирая лоб платком. — Здесь придумывают, как заставить нас курить две пачки в день вместо одной.

Их встретили не секретарши с ногами от ушей.

Их встретил молодой человек. Лет тридцать. Худой, в очках в роговой оправе, в белой рубашке с коротким рукавом и узком черном галстуке. Типичный «яйцеголовый». Технократ. Инженер человеческих душ, который считает, что душа — это просто набор электрических импульсов.

— Мистер Леманский. — Человек не протянул руки. Просто кивнул. — Джеймс Викари. Психолог. Маркетолог. Ваш поклонник.

— Не похоже, — Леманский оглядел стерильный холл. Бетон, стекло, холодный флуоресцентный свет. Запах озона и перегретого пластика. — Я предпочитаю дерево и мрамор. А вы, похоже, предпочитаете морг.

— Эстетика — это костыль для старого мира, — Викари улыбнулся одними губами. Улыбка вышла похожей на разрез скальпелем. — Вы тратите миллионы на создание атмосферы. Вы соблазняете клиента. Вы играете с ним в прелюдию. Это долго. Дорого. И ненадежно. Клиент может сказать «нет».

— В этом суть торговли, мистер Викари. Свобода выбора.

— Свобода — это погрешность в системе. Мы нашли способ ее устранить.

Он жестом пригласил следовать за ним.

Длинный коридор. Двери с кодовыми замками. За стеклами — люди в белых халатах у осциллографов. Крысы в лабиринтах. Обезьяны с электродами в головах.

— Мы изучаем стимулы, — пояснял Викари на ходу. — Рефлексы. Павлов был гением, но он работал с собаками. Мы работаем с избирателями и потребителями. Разница невелика.

Стерлинг шел сзади, вжимая голову в плечи. Ему здесь не нравилось. Здесь не пахло деньгами. Здесь пахло контролем.

Они вошли в темный зал.

Это был кинотеатр. Небольшой, мест на двадцать.

Но вместо обычных кресел — жесткие стулья с фиксаторами для рук. К подлокотникам тянулись провода.

За зеркальным стеклом во всю стену сидела группа людей.

Обычные американцы. Домохозяйка в шляпке, рабочий в кепке, студент, пожилой клерк. Фокус-группа.

— Наблюдайте, — Викари подошел к пульту управления. — Сейчас они будут смотреть кино. Документальный фильм о жизни лосося. Скучнейшее зрелище.

— Зачем? — спросил Леманский.

— Чтобы вы поняли. Контент не важен. Важен сигнал.

Свет в зале за стеклом погас.

На экране поплыли рыбы. Монотонный голос диктора рассказывал о миграции, нересте и порогах.

Скука. Смертная скука.

Люди в зале начали зевать, ерзать. Студент достал жвачку.

— А теперь, — прошептал Викари, положив палец на тумблер. — Мы включаем тахистоскоп.

Щелчок.

На экране ничего не изменилось. Те же рыбы. Тот же голос.

Но Леманский почувствовал ритм.

Едва уловимое мерцание. Глаз не успевал зафиксировать картинку, но мозг… мозг получал удар.

Раз в секунду.

Тук. Тук. Тук.

— Что вы делаете? — спросил Стерлинг.

— Вставляем двадцать пятый кадр. — Викари смотрел на приборы. Стрелки осциллографов дрогнули и поползли вверх. — Экспозиция — 1/3000 секунды. Сознание не успевает это обработать. Барьер критического восприятия обойден. Информация попадает прямиком в подкорку. В лимбическую систему. Туда, где живут голод, страх и секс.

— Что на кадрах? — голос Леманского стал жестким.

Викари нажал кнопку на контрольном мониторе.

Теперь Леманский видел вставки.

Черные буквы на белом фоне. Примитивные, рубленые фразы.

ТЫ ГОЛОДЕН.

ЕШЬ ПОПКОРН.

ПЕЙ КОЛУ.

СЛУШАЙСЯ.

В зале за стеклом происходило страшное.

Зевота исчезла.

Люди замерли. Их позы стали напряженными, неестественными.

Глаза расширились. Зрачки — как черные дыры. Они не моргали. Они поглощали.

Домохозяйка начала облизывать губы. Рабочий сжал кулаки.

Они выглядели не как зрители. Они выглядели как наркоманы, которым только что ввели дозу, но не дали кайфа.

— Пульс сто двадцать, — комментировал Викари бесстрастно. — Выделение желудочного сока повышено на триста процентов. Уровень агрессии растет. Они не понимают, что с ними происходит. Они просто чувствуют… непреодолимую жажду.

Фильм закончился.

Свет включился.

В зал вошли ассистенты с подносами. На подносах — стаканы с колой и коробки с попкорном.

Люди не стали разговаривать. Не стали спрашивать цену.

Они набросились на еду.

Домохозяйка пихала попкорн в рот горстями, роняя кукурузу на платье. Рабочий выпил колу залпом и потянулся за вторым стаканом, оттолкнув студента.

Это было не потребление. Это было кормление скота.

Механическое. Животное. Бездумное.

Стерлинга замутило. Он отвернулся.

— Господи… Они как зомби.

— Они идеальные потребители, Роберт, — поправил его Викари. — Никаких сомнений. Никакого сравнения цен. Никаких «я подумаю». Им дали команду «хотеть» — и они хотят.

Викари повернулся к Леманскому. В его очках отражались лампы, делая глаза белыми пятнами.

— Вот что я предлагаю вам, Архитектор. Зачем строить дворцы? Зачем возить Дугласа на Байконур? Зачем играть в стиль?

Давайте вставим кадры в вашу рекламу. «Вятка — это счастье». «Покупай Волгу». «Люби СССР».

Через месяц мы продадим весь ваш склад. Через год — они будут голосовать за коммунистов, если вы впишете это в код.

Мы предлагаем вам ключ от их мозга.

Тишина в аппаратной стала вязкой. Слышно было только чавканье за стеклом и гудение трансформаторов.

Леманский смотрел на Викари. Долго. Изучающе.

Как смотрят на насекомое, которое оказалось ядовитым.

— Вы называете это ключом? — тихо спросил он. — Я называю это отмычкой. Грязной, ржавой отмычкой взломщика.

— Результат тот же, — пожал плечами психолог. — Дверь открыта. Деньги в кассе.