Мертв?

Леманский прижал ухо к груди гиганта.

Стук.

Слабый, аритмичный, но стук. Сердце медведя не так просто остановить.

Удар по щеке.

— Дыши! Степа, дыши, черт тебя дери!

Веки дрогнули.

Мутный взгляд. Контузия. Перепонки лопнули — кровь из ушей.

Губы шевелятся.

Без звука.

Леманский наклонился.

— … Ушла?

Вопрос читается по губам.

— Ушла! — крик прямо в лицо. — Ушла, родной! В зенит!

Улыбка.

Кривая, окровавленная, безумная улыбка победителя.

Степан попытался встать. Нога — простреленная, раздробленная — подломилась.

Он рухнул обратно на руки Архитектора.

— Тащить! — команда самому себе.

Подъем из ямы — подвиг.

Вытащить сто килограммов живого веса по скользкой стене.

Мышцы рвутся. Жилы трещат.

Помощь пришла сверху.

Руки. Грубые, сильные.

Ван Дорн.

Наемник вернулся. Плюнул на приказ об эвакуации.

— Давай его сюда, босс! — рев Бура.

Рывок.

Степан на палубе.

— Уходим! — Ван Дорн подхватил раненого под мышки. — Корабль ложится на борт! Крен двадцать градусов! Вода в машинном!

Они тащили телохранителя к левому борту.

«Титан» умирал.

Палуба уходила из-под ног. Океан поднимался навстречу.

Корпус стонал. Жуткий, скрежещущий звук ломающегося хребта. Левиафан агонизировал.

У шлюпбалки — давка.

Нет, не паника. Организованный хаос.

Инженеры, наемники, повара — все смешались в одну толпу.

Надувные плоты сбрасывали в воду.

Внизу, в черной пене, уже болталась шлюпка.

В ней — Алина. Стерлинг.

Пиарщик прижимал к груди ящик с аппаратурой телеметрии. Алина смотрела вверх, на горящую палубу.

— Прыгать! — Ван Дорн перевалил Степана через леер.

Внизу на плоту приняли тело.

Следом — наемник.

Леманский задержался.

Секунда.

Взгляд назад.

На стартовый стол.

Пустой. Оплавленный. Почерневший.

Но пустой.

Гнездо опустело. Птенец вылетел.

Взгляд в сторону моря.

«Беспощадный».

Эсминец стоял в полумиле.

Прожекторы шарили по воде, выхватывая оранжевые пятна плотов.

Орудия молчали.

Капитан Волков не стал добивать.

Воин не стреляет в тонущего. Воин смотрит, как умирает равный.

— Володя! — крик Алины снизу перекрыл шум волн. — Прыгай!

Леманский перемахнул через борт.

Полет в пустоту.

Удар о ледяную воду.

Холод — как нож в сердце. Дыхание перехватило.

Вынырнуть.

Соленая горечь во рту.

Руки хватают леер плота.

Сильные рывки за шиворот — втаскивают внутрь.

Он упал на резиновое дно.

Рядом кашлял Степан. Дрожала Алина, накрывая его своим пальто.

Вокруг качались на волнах еще три плота и мотобот.

Вся Республика.

Мокрая, замерзшая, лишенная земли.

— Смотрите… — шепот Стерлинга.

Они обернулись.

«Титан» уходил.

Корма задралась в небо. Винты, огромные бронзовые лепестки, обнажились, блеснув в лучах прожекторов.

Гул лопающихся переборок звучал как похоронный марш.

Гигант замер на мгновение.

Словно прощался.

А затем начал скользить вниз. В бездну.

Быстро. Страшно.

Воронка закрутилась, всасывая обломки, бочки, мусор.

Последней ушла мачта.

С флагом.

Черный шелк с фиолетовым глазом исчез в пене.

Пустота.

Только волны, смыкающиеся над могилой.

И тишина.

Даже шторм, казалось, притих, уважая величие смерти.

— Все… — голос Ван Дорна. Наемник снял шапку. — Хороший был корабль. Хоть и ржавый.

Стерлинг возился с ящиком на коленях.

Осциллограф на батарейках. Экранчик размером с пачку сигарет.

— Не все, — американец поднял голову. Зубы стучали, но глаза сияли. — Смотрите сюда.

Леманский подполз ближе.

Зеленая линия на экране.

Она не была прямой.

Она пульсировала.

Ритмично. Четко. Стабильно.

Пик. Пик. Пик.

— Сигнал, — выдохнул Стерлинг. — Телеметрия.

Орбита достигнута.

Солнечные панели раскрыты.

Системы в норме.

Он там.

Над нами. Над тучами. Над эсминцем. Над Кремлем и Белым домом.

Алина подняла голову к небу.

Там не было видно звезд. Только низкие, свинцовые облака.

Но она знала.

Теперь там есть новая звезда.

Звезда, которую нельзя сбить, нельзя заглушить, нельзя арестовать.

— Мы утонули, — сказал Леманский, глядя на зеленую синусоиду. — Но мы победили.

Титан мертв.

Да здравствует Голос.

Луч прожектора с «Беспощадного» ударил в плот.

Ослепительный свет.

С эсминца спускали катер. Теперь не десантный. Спасательный.

Империя шла подбирать выживших.

Плен? Суд? Сибирь?

Леманский усмехнулся.

Это уже не имело значения.

Главное сделано.

Стекло вставлено в оправу неба.

Он обнял Алину. Положил руку на плечо Степану.

— Улыбайтесь, — тихо сказал он. — Нас снимают.

Пусть видят, что мы не плачем.

Катер шел к ним.

Над Северным морем занимался рассвет. Серый, холодный, безнадежный.

Или — первый рассвет новой эры.

Зависит от того, через какое стекло смотреть.

Трап, по которому поднимали пленных, был скользким от мазута. Ноги скользили, руки — в наручниках?

Нет.

Капитан Волков не надел на них наручники. Уважение воина к воину, даже если они по разные стороны баррикад.

Или просто понимание: бежать с палубы военного корабля посреди океана некуда, кроме как на дно.

Леманского, Алину и Степана (которого несли двое матросов на носилках) провели не в карцер. Не в трюм.

Их провели в кают-компанию.

Святая святых советского эсминца. Портрет Ленина на переборке, полированный стол, привинченные к полу стулья, запах полироли и дешевого табака.

За столом сидел Волков.

Без фуражки. Китель расстегнут. Лицо серое от усталости, под глазами — черные круги. Он не спал двое суток, охотясь за «Титаном».

Перед ним — стакан чая в мельхиоровом подстаканнике. И пачка «Казбека».

Рядом — еще один офицер. В штатском. Серый костюм, серое лицо, серые глаза. КГБ. Особист.

— Садитесь, — Волков кивнул на стулья. Голос хриплый, лишенный металла, который звучал по радио. — Чай будете? С сахаром. Лимона нет.

Леманский сел. Плащ мокрый, с него текла вода, образуя лужу на ковровой дорожке.

Алина опустилась рядом. Ее трясло от холода, но она держала спину прямо, как королева в изгнании.

Степана положили на диван у стены. Судовой врач уже обработал его ногу и вколол морфий. Телохранитель дремал, но рука инстинктивно искала автомат, которого не было.

— Спасибо, — Леманский взял стакан.

Горячее стекло обожгло пальцы. Тепло. Первое тепло за последние часы.

Он сделал глоток. Сладкий, крепкий, настоящий.

Вкус дома. Вкус тюрьмы.

— Итак, — Волков закурил, выпустив струю дыма в потолок. — «Титан» затонул. Ракета ушла. Спутник на орбите.

Вы победили, Леманский.

Тактически.

Но стратегически… вы здесь. На борту советского военного корабля.

А это значит — на территории СССР.

Поздравляю с возвращением на Родину.

Особист в сером усмехнулся. Тонко, одними губами.

— Родина заждалась, Владимир Игоревич.

Три года мы вас искали. А вы сами пришли в руки.

Статья 64. Измена Родине. Расстрел.

Но учитывая ваши таланты… может быть, шарашка. Лет на двадцать. Будете строить ракеты для нас, а не для пиратов.

Леманский поставил стакан.

Звон стекла о металл подстаканника прозвучал как гонг.

— Я не вернулся, гражданин майор.

Я — потерпевший кораблекрушение, которого подобрали в нейтральных водах.

По морскому праву вы обязаны доставить меня в ближайший порт.

А это не Ленинград. Это Гамбург.

— Морское право? — Особист рассмеялся. Сухой, лающий смех. — Здесь нет юристов. Здесь есть приказ.