Удар!
Штифт вылетел с пушечным звуком.
Есть!
Левая ферма освободилась. Огромная конструкция из труб со скрипом, медленно, неохотно начала отваливаться в сторону, под собственным весом.
Половина дела.
Теперь — правый борт.
Бежать.
Не по ровной дорожке стадиона. По обледенелому решетчатому настилу, перепрыгивая через кабели, скользя на масле.
Сверху снова затрещал автомат.
Очередь прошла по касательной. Пули высекли искры из корпуса ракеты.
Стрелок в вертолете нервничал. Попасть в бегущую мишень на качающейся палубе, когда самого трясет от ветра — задача для снайпера. А там сидел обычный лейтенант.
Степан упал.
Подскользнулся? Нет.
Удар в бедро. Как ломом.
Нога подогнулась.
Попали.
Боли нет. Только онемение. И понимание: бежать больше нельзя.
Ползти.
Три метра до второго замка.
Кувалду из рук не выпустил. Это сейчас важнее жизни.
— Пятьдесят секунд! Степан, уходи! — крик Леманского. Архитектор видел все на мониторе. Видел кровь на настиле. — Бросай! Мы отменим пуск!
— Отмена… не принимается… — хрип в микрофон.
Телохранитель полз.
За собой оставлял темный след, который тут же смывала вода.
Правый замок.
Такой же обледенелый. Такой же равнодушный к человеческой боли.
Встать.
На одной ноге. Опираясь на холодный металл стартового стола.
Вертолет снизился.
Пилот решил добить. Винты почти касались мачт.
Ветер срывал кожу с лица.
Степан поднял голову.
Посмотрел прямо в прожектор.
Оскалился.
В этом оскале не было мольбы. Было торжество.
— Не возьмешь, начальник! — крик в небо. — Русские не сдаются!
Замах.
Вся сила, оставшаяся в теле. Вся злость на этот серый мир, на коммуналки, на допросы, на холод.
Удар!
Мифический Тор позавидовал бы.
Кувалда ударила точно в торец штифта.
Металл не выдержал. Лопнул с оглушительным треском.
Вторая ферма дрогнула и пошла вниз.
Путь свободен.
Оковы сняты.
— Тридцать секунд! — Голос Леманского изменился. Стал стальным. — Продувка камер! Зажигание!
Степа! В укрытие! Немедленно!
Укрытие?
Степан оглянулся.
До бункера — пятьдесят метров. С простреленной ногой — это марафон. Не успеть.
Оставаться здесь — смерть.
Струя пламени из двигателя РД-107 ударит в газоотражатель, отразится, заполнит все пространство котлована. Температура — три тысячи градусов.
Взгляд упал на нишу под стартовым столом.
Технический приямок. Место для слива дренажа.
Глубокая бетонная ванна, прикрытая стальным листом.
Единственный шанс.
Прыжок? Нет, падение.
Степан перевалился через край приямка.
Рухнул в ледяную жижу на дне. Вода, масло, мусор.
Сверху натянул на себя лист железа.
Словно крышку гроба.
— Десять секунд! — гремело над палубой.
Голос Алины из динамиков трансляции смешивался с голосом Леманского.
Мир слушал отсчет.
Мир не видел крови на палубе. Мир ждал чуда.
Девять.
Вертолет шарахнулся в сторону. Пилот понял: сейчас здесь станет жарко. Слишком жарко для дюралевой обшивки.
Восемь.
Семь.
Земля дрожала. Нет, не земля. Сталь.
«Титан» вибрировал, входя в резонанс с просыпающимся вулканом.
В приямке, в темноте и холодной воде, Степан зажал уши руками. Открыл рот, чтобы не лопнули перепонки.
Он сделал свою работу.
Он открыл дверь.
Теперь дело за Архитектором.
Три.
Два.
Один.
— ПУСК!
На мостике Леманский повернул ключ.
Контакт замкнулся.
Электрический импульс пробежал по кабелям, нырнул в чрево ракеты, поджег пиропатроны в камерах сгорания.
Турбонасос взвыл, нагнетая тонны керосина и кислорода в секунду.
Смесь встретилась.
Искра.
Мониторы в рубке ослепли.
Камеры на палубе просто выгорели за долю секунды.
За бронестеклом встало Солнце.
Не метафора.
Реальный кусок звездной плазмы родился на палубе ржавого танкера.
Свет был таким ярким, что прожекторы «Беспощадного» показались спичками.
Грохот пришел с задержкой в мгновение.
Удар молота Бога по кораблю.
«Титан» просел в воду на метр.
Стекла на эсминце вылетели.
Катера десанта, подошедшие слишком близко, перевернуло ударной волной, словно щепки.
Столб огня ударил в небо.
Разорвал тучи. Испарил дождь. Превратил ночь в день на радиусе в десять миль.
Черная игла медленно, мучительно медленно оторвалась от стола.
Она висела на хвосте пламени, балансируя на острие иглы.
Гироскопы внутри, те самые, с немецкой подлодки, вращались с безумной скоростью, удерживая горизонт. Компьютер вычислял поправки, отклоняя рули.
Ракета боролась с ветром, с качкой, с гравитацией.
Она пошла вверх.
Сначала тяжело, набирая скорость.
Потом быстрее.
Быстрее.
Превращаясь в огненную комету, уходящую в зенит.
Леманский смотрел вверх.
Сквозь затемненное стекло.
Он не дышал.
Сердце билось в ритме двигателей.
— Лети, — шепот одними губами. — Лети, милая.
Унеси нас отсюда.
Ракета пробила нижнюю кромку облаков.
Ореол света расширился, подсвечивая тучи изнутри, превращая небо в гигантский светящийся купол.
Звук удалялся, переходя в раскатистый гром, от которого вибрировали легкие.
Тишина возвращалась.
Но не полная.
Звон в ушах. Треск пламени на палубе — горела краска, горели брошенные шланги, горел настил.
И сирена.
Новая.
Зуммер на пульте контроля корпуса.
Ван Дорн, стоявший у окна с открытым ртом, очнулся.
Глянул на панель.
— Босс…
У нас проблемы.
Днище.
В районе четвертого трюма.
Шов разошелся.
Ударная волна. Старушка не выдержала родов.
Мы тонем.
Леманский опустил взгляд от неба к приборам.
Красные лампы. Затопление отсеков.
Вода поступает.
«Титан» выполнил миссию.
И теперь умирал.
— Степан! — крик в рацию.
Тишина.
Только шипение статики.
Приямок был в эпицентре.
Там, где только что бушевал ад.
Архитектор сорвал с себя наушники.
— Алина, Стерлинг — в шлюпку! Документы, записи — с собой!
Ван Дорн — эвакуация!
Всех за борт!
Я за Степаном.
Он выбежал на мостик.
В дым. В гарь. В хаос победы, которая на вкус была как пепел.
Спутник ушел.
Глаз открылся.
Но цена за прозрение была назначена самая высокая.
Мир превратился в парилку.
Стартовый стол, еще минуту назад скованный льдом, теперь светился вишневым светом. Бетон фундамента испарился. Стальные плиты потекли, как воск. Воздух дрожал, искажая пространство, пахло серой, горелым металлом и триумфом.
Леманский бежал сквозь дым.
Подошвы плавились. Жар бил в лицо, высушивая глаза. Дышать нечем — кислород выгорел при старте.
Впереди — черный зев приямка.
Сверху — искореженный лист железа, которым накрылся телохранитель. Лист выгнуло пузырем. Ударная волна сплющила металл, словно фольгу.
Рывок к краю.
Руки в перчатках хватают раскаленный край листа.
Кожа на ладонях шипит даже сквозь кожу перчаток.
Боль? Нет времени на боль.
Напряжение спины. Хруст позвонков.
Лист тяжелый, придавлен обломками фермы.
Крик ярости.
Рывок.
Железо с грохотом отлетает в сторону.
Внизу — пар.
Густой, белый, молочный. Вода в приямке закипела.
— Степа!
Тишина.
Только треск остывающего металла и далекий вой сирены.
Прыжок вниз. В кипяток.
Вода по пояс. Горячая, маслянистая жижа.
Ощупывание дна.
Рука натыкается на что-то мягкое.
Плечо.
Рывок вверх.
Из воды появляется тело.
Лицо багровое. Тельняшка порвана в клочья. На голове — кровавая ссадина. Глаза закрыты.
