Уайлдер наклонился вперед.

— В финале… Когда он благодарит Бога за Бомбу. Ты ведь не шутил?

— Я никогда не шучу, Билли. Я просто цитирую подсознание.

— Слушай. — Уайлдер постучал пальцем по столу. — У меня есть сценарий. Про двух музыкантов, переодетых в женщин. Комедия. Но мне не хватает… остроты. Я хочу, чтобы ты посмотрел. Может, добавишь туда немного своего русского яда?

— Я не доктор сценариев, Билли. Я продавец стиральных машин.

— Ты лжец, Владимир. Ты самый талантливый лжец в этом городе. И кстати… Твой бункер. В фильме. Интерьер. Это ведь мебель из твоего магазина?

— Разумеется. Диван «Москва». Удобный. Можно спать даже во время ядерной зимы.

Уайлдер рассмеялся.

— Пришли мне каталог. И пару часов. Тех самых, черных. Я хочу знать, сколько времени осталось до конца света.

Вечер того же дня.

Офис на Пятой авеню.

Леманский подписывал накладные.

Спрос на «эстетику выживания» подскочил. Люди приходили в магазин и спрашивали «набор как в фильме». Консервы, пледы, фонари. Стерлинг уже готовил лимитированную серию «наборов Судного дня» в стильных алюминиевых кейсах.

Позвонил телефон прямой связи.

Алина.

— Ты смотрела? — спросил он вместо приветствия.

— Нам прислали копию спецпочтой. Смотрели всем отделом. Громов хохотал так, что упал со стула.

— А остальные?

— Остальные… задумались. Володя, Суслов написал донос.

— Опять?

— Он пишет, что фильм — это «клевета на человека труда». Что герой радуется тому, что не надо работать. Что это буржуазное разложение.

Леманский усмехнулся.

— Суслов не понял. Герой радуется не безделью. Герой радуется свободе. Пусть даже такой страшной.

— Никита Сергеевич посмотрел.

— И что?

— Сказал: «Дурак этот американец. В бункере сидеть скучно. Надо было ему гармошку дать». Но фильм разрешил к закрытому показу во ВГИКе. Сказал: «Пусть учатся, как надо капитализм высмеивать».

— Это не высмеивание, Алина. Это диагноз.

— Ты становишься циником, Архитектор.

— Я становлюсь хирургом.

— Береги себя. Кстати… Китон. Ты вернул его к жизни. Газеты пишут о его «великом возвращении». Ты делаешь добрые дела злыми методами.

— Это единственный работающий метод.

Неделю спустя в магазин зашел сам Бастер Китон.

Он был в новом костюме, чисто выбрит. В петлице — цветок.

Он прошел через зал, не обращая внимания на восторженные взгляды покупателей.

Поднялся в кабинет к Леманскому.

— Владимир.

— Бастер. Выглядите отлично.

Старый актер положил на стол чек.

— Это мой гонорар. Десять тысяч.

— Зачем вы вернули его?

— Я не могу взять деньги. Вы дали мне нечто большее. Вы дали мне шанс доказать, что я еще жив. Что я могу не только падать, но и пугать.

— Оставьте чек себе, Бастер. Купите дом. Настоящий. Без бункера.

Китон грустно улыбнулся своей знаменитой неподвижной улыбкой.

— Знаете, что самое смешное? Мне предложили роль. Серьезную. В драме. Сказали: «У этого парня глаза человека, который видел ад». Спасибо вам.

Он помолчал.

— Но одну вещь я хочу попросить.

— Какую?

— В фильме… та консервная открывалка. Которой я открывал персики. Она такая удобная. Элеокосмическая сталь?

— Титан. Сплав для обшивки ракет.

— Можно мне такую? Моя жена вечно мучается с банками.

Леманский открыл ящик стола. Достал подарочный набор. Открывалка с ручкой из карельской березы и лезвием из космического титана.

— Берите. Гарантия — сто лет.

Китон взял подарок, прижал к груди.

— Сто лет… Надеюсь, нам не придется использовать ее в бункере.

— Не придется, Бастер. Пока мы смеемся над концом света, он не наступит. Смех — это лучшая радиационная защита.

Актер ушел.

Леманский подошел к карте на стене.

Флажки: Нью-Йорк, Чикаго, Сан-Франциско.

Теперь к ним добавился еще один невидимый флажок.

Голливуд.

Он вошел в их сны. Он снял фильм, который стал культовым за одну ночь. Он показал, что советский взгляд может быть не только суровым, но и ироничным, острым, стильным.

Стерлинг вошел в кабинет с бутылкой шампанского.

— Ну что, режиссер? NBC просит продолжение. Сериал. «Приключения семьи в постапокалипсисе». Готовы платить миллион за сезон.

— Откажи.

— Почему⁈ Это же золотая жила!

— Шутка, повторенная дважды, становится глупостью. Мы сказали все, что хотели. Теперь пусть думают.

Леманский взял бокал.

— За искусство, Роберт. Единственное оружие, против которого нет ПРО.

Они выпили.

Внизу, в торговом зале, кто-то смеялся. Американцы покупали «наборы выживания» и шутили про бомбу.

Страх ушел. Остался стиль.

И это была главная победа Архитектора.

Апрель в Нью-Йорке пахнет не цветами. Пахнет мокрой землей, разогретым асфальтом и выхлопными газами, в которых чудится аромат морской соли. Обманчивый запах. Обещает перемены, зовет в дорогу, но на самом деле просто означает: зима отступила, чтобы дать городу передышку перед летним адом.

Вращающиеся двери «Уолдорф-Астории» выпустили наружу. Швейцар привычно дернулся к свистку — вызвать такси, но жест руки остановил. Не сегодня. Броня лимузина и скорость лишние. Нужно чувствовать камни под ногами.

Воротник плаща поднят. Ткань легкая, песочного цвета — эксперимент КБ «Будущее», макинтош из водоотталкивающего хлопка. В таком легко сойти за своего. За успешного архитектора, уставшего биржевого брокера или писателя, ищущего сюжет в лабиринтах Манхэттена.

Шаг в сторону Центрального парка.

Вечер опускался на город мягко, размывая контуры небоскребов. Огни зажигались не рывком, как в магазине, а лениво, словно светлячки, просыпающиеся в бетонных джунглях.

Движение медленное. Обычно походка целеустремленная, рубящая пространство. Вектор от задачи А к задаче Б. Сегодня вектора нет. Только усталость.

Накатила не сразу. Копилась месяцами, как осадок в вине. Сначала — недосыпание. Потом — раздражение от бесконечных звонков Стерлинга. Затем — равнодушие к цифрам. Взгляд на чек с суммой в полмиллиона долларов не вызывает ничего. Бумага. Просто бумага с чернилами.