— Абсолютно. Цензура дала добро заранее. Они боятся тебя трогать после того ролика с Дугласом.

— Хорошо.

Леманский встал. Подошел к окну.

Внизу, на перекрестке, выла сирена. Люди спешили, пряча лица в воротники. Они боялись. Боялись инфляции, боялись русских ракет, боялись, что сосед купит машину лучше.

Страх — отличная глина.

— Я сниму комедию, Роберт.

— Комедию? — Стерлинг поперхнулся. — Ты? Человек, который не улыбался с сорок пятого года?

— Черную комедию. О том, что американцы любят больше всего.

— О деньгах?

— О безопасности.

Павильон в Куинсе нашли за два дня. Старый ангар, где раньше собирали авиационные двигатели.

Леманский отказался от голливудских декораторов. Он привез своих ребят из магазина — техников, дизайнеров витрин.

— Мне нужен пластик, — поставил задачу Архитектор. — Много пластика. Яркого, ядовитого. Розовый, салатовый, лимонный. Цвета, от которых болят глаза.

Декорация была простой.

Типовой американский дом в разрезе. Гостиная, кухня. И подвал.

Огромный, детально проработанный бункер.

Сценарий Леманский написал сам, за одну ночь. Двадцать страниц машинописного текста.

Рабочее название: «Счастливый уик-энд».

Кастинг проходил странно.

Леманский не звал звезд. Ему не нужны были красивые лица. Ему нужны были маски.

На главную роль — Отца семейства — он взял Бастера Китона.

Легенда немого кино. Старик, забытый всеми, спивающийся, снимающийся в эпизодах. У него было лицо, похожее на древний пергамент, и глаза, в которых застыла вековая печаль клоуна.

Когда Китон пришел на пробы, он был трезв, но руки дрожали.

— Что я должен делать, мистер Леманский? — спросил он хриплым голосом. — Падать с лестницы? Получать тортом в лицо?

— Нет, Бастер. Вы должны быть счастливы. Абсолютно, безумно счастливы.

— От чего?

— От того, что завтра конец света.

Съемки длились шесть дней.

Группа работала в бешенном темпе. Леманский не давал перерывов на обед, платя неустойки профсоюзам из своего кармана. Он держал площадку в напряжении, как натянутую струну.

Сцена 1. Кухня.

Ярко-розовые стены. Пластиковая еда на столе.

Мать (ее играла актриса из мыльных опер с приклеенной улыбкой) режет торт.

Отец (Китон) входит в комнату. Он в деловом костюме, но в каске гражданской обороны.

— Дорогая! — говорит он. — Отличные новости! По радио сказали, что уровень угрозы — красный!

Мать хлопает в ладоши.

— О, Гарри! Наконец-то! Значит, мы можем спуститься вниз?

— Да! Зови детей! Мы открываем консервы с персиками! Те самые, премиум-класса!

Леманский требовал от актеров не гротеска, а предельной серьезности. Они играли безумие так, словно это была норма.

Китон был великолепен. Его каменное лицо не выражало эмоций, но в каждом движении — как он поправлял каску, как любовно протирал счетчик Гейгера — сквозила чудовищная нежность к апокалипсису.

Сцена 4. Бункер.

Это была главная декорация. Уютная пещера, забитая вещами.

Телевизор, холодильник, полки с тушенкой, стеллажи с оружием.

Семья сидит за столом. Они едят консервированную фасоль из серебряной посуды.

Снаружи (звуковые эффекты) слышен вой сирен и далекие взрывы.

Внутри — идиллия.

— Папа, — спрашивает Сын (мальчик с рекламы кукурузных хлопьев). — А соседи? Мистер Джонс просился к нам.

Китон медленно откладывает вилку.

— Мистер Джонс не купил фильтр очистки воздуха, сынок. Мистер Джонс потратил деньги на кабриолет. Теперь мистер Джонс… — он делает паузу. — Загорает.

Закадровый смех.

Леманский приказал наложить смех в самых страшных моментах.

Кульминация фильма.

Семья ложится спать в бункере. Они счастливы. Они в безопасности. Они победили в крысиных бегах, потому что выжили.

Отец гасит свет.

В темноте слышен только его голос:

— Господи, спасибо тебе за Бомбу. Если бы не она, нам пришлось бы завтра идти на работу.

Конец.

Премьера на NBC.

Воскресный вечер.

Америка ждала комедию. Анонсы обещали «Забавную историю от создателя „Вятки“».

Стерлинг сидел в аппаратной студии, глотая таблетки от сердца.

— Нас распнут, — шептал он. — Володя, это не смешно. Это страшно.

— Страх очищает, Роберт.

Эфир пошел.

Первые минуты зрители не понимали. Яркие цвета, веселая музыка, Бастер Китон в каске. Это выглядело как скетч.

Люди в гостиных начали смеяться.

Гарри полирует дробовик. Жена выбирает занавески для гермодвери. Дети играют в «найди шпиона» с реальным пистолетом.

Но к середине фильма смех начал застревать в горле.

Зритель узнавал себя.

Узнавал эту маниакальную страсть к накопительству. Эту паранойю, спрятанную за улыбкой. Эту тайную мечту, чтобы все это дерьмо — ипотека, босс, пробки — просто сгорело в ядерном огне, а они остались бы в уютной норке с банкой персиков.

Финал.

Темнота. Фраза про работу.

Титры:

**СЧАСТЛИВЫЙ УИК-ЭНД**

*Снято КБ «Будущее». Мы продаем надежду. Но здравый смысл вы должны найти сами.*

Телефонные линии NBC замолчали.

Никто не звонил.

Стерлинг закрыл лицо руками.

— Это провал. Они в шоке.

Леманский смотрел на мониторы.

— Жди.

Через минуту раздался первый звонок. Потом второй. Потом шквал.

Операторы хватали трубки.

— Это возмутительно! — кричала домохозяйка из Огайо. — Почему они смеются над святым⁈

— Это гениально! — кричал студент из Беркли. — Это лучшее, что я видел!

— Где купить такой бункер? — спрашивал бизнесмен из Техаса. — Сколько стоит модель с серебряной посудой?

Америка разделилась.

Половина ненавидела Леманского за то, что он показал им их отражение в кривом зеркале.

Вторая половина влюбилась в этот цинизм.

Утро после премьеры.

Ресторан «Сарди» на Бродвее. Место, где собирается театральная богема.

Леманский завтракал яйцами Бенедикт.

К его столику подошел Билли Уайлдер. Великий режиссер, снявший «В джазе только девушки» (вернее, он снимет их через год, но уже был легендой).

Уайлдер сел без приглашения.

— Я видел это, — сказал он, снимая очки. — Русский, ты сумасшедший.

— Доброе утро, Билли.

— Ты взял Китона. Старого, никому не нужного Китона. И заставил его сыграть трагедию под видом фарса. Знаешь, что говорят в Гильдии?

— Что меня нужно депортировать?

— Нет. Говорят, что ты украл у нас жанр. Мы снимали комедии, чтобы развлекать. Ты снял комедию, чтобы убивать. Это было жестоко.