Степан же, наоборот, расправил плечи.

— Как дома, — пробасил он, оглядывая ржавые фермы. — Уралмаш. Только трубы пониже и дым пожиже.

У ворот их встретили.

Не почетный караул. Пикет.

Два десятка мужиков в промасленных куртках, бейсболках, натянутых на глаза, с битами и монтировками в руках.

Профсоюз. Последняя линия обороны людей, которых списали в утиль.

Вперед вышел гигант с рыжей бородой. Майк «Кувалда» О’Нил.

— Проваливайте, — сказал он без предисловий. — Маккензи сказал, вы из Нью-Йорка. «Костюмы». Приехали пилить станки на металлолом?

Мы не дадим. Мы ляжем под грузовики, но завод не отдадим.

Леманский подошел вплотную.

Между его лицом и монтировкой Майка было десять сантиметров.

— Я не из Нью-Йорка, Майк. Я из Сталинграда.

Там мы не ложились под танки. Мы их жгли.

Я приехал не пилить. Я приехал разжигать.

Майк сплюнул под ноги.

— Русские? Еще лучше. Коммунисты приехали учить нас работать?

— Капиталисты приехали дать вам долю.

Леманский не стал спорить. Он кивнул Степану.

Телохранитель открыл багажник «Волги».

Там не было оружия.

Там лежали ящики с водкой «Столичная» (из старых запасов склада) и блоки сигарет.

А поверх — пачка бумаг. Акции.

— Пропусти к хозяину, Майк. Если договоримся — завтра утром печь заработает. Если нет — можешь разбить этой монтировкой мою голову.

А пока — согрейтесь.

Рыжий посмотрел на ящики. Потом на глаза Леманского.

В них не было страха. В них был тот же холодный огонь, что горел в печах до их остановки.

— Пропустите, — буркнул Майк. — Но мы будем ждать здесь.

Кабинет директора завода напоминал каюту капитана тонущего корабля.

Дубовые панели, покрытые пылью. Модели парусников. И запах перегара, въевшийся в стены.

Ангус Маккензи, старик с лицом, похожим на печеное яблоко, сидел за столом. Перед ним — бутылка бурбона и пистолет. Он готовился не к продаже. Он готовился к финалу.

— Вы опоздали, мистер Леманский, — прохрипел он, не вставая. — Банк звонил час назад. Они наложили арест на имущество. За долги. Завтра приедут аукционисты.

Завод мертв. Я банкрот.

— Банк — это бумага, Ангус. А завод — это стены и люди.

Леманский сел напротив. Отодвинул пистолет в сторону, как ненужный столовый прибор.

— Я знаю про арест. ЦРУ надавило на кредиторов. Они хотят, чтобы я остался без стекла. Они думают, что если перекрыть кран, я засохну.

— Им виднее. Вы связались с правительством, сынок. Это плохая идея. Они…

Дверь распахнулась.

В кабинет вошли двое.

Серые плащи. Шляпы. Лица, стертые ластиком бюрократии.

Агенты. Тени Вашингтона.

— Сделки не будет, — произнес один из них, доставая удостоверение. — Мистер Маккензи, любые операции с активами запрещены федеральным судьей. Счета господина Леманского под наблюдением. Любой чек, выписанный им, будет заблокирован.

Агент повернулся к Архитектору.

— Мы предупреждали, Владимир. Кислород перекрыт. Вы можете купить хот-дог, но вы не купите завод. Уезжайте.

Маккензи уронил голову на руки.

— Я же говорил… Все кончено.

Леманский медленно закурил. Щелчок «Зиппо» прозвучал как выстрел.

— Вы плохо слушали, господа.

Он посмотрел на агентов.

— Вы сказали: «Счета заблокированы». «Чеки недействительны».

Верно.

Банковская система принадлежит вам. Вы контролируете цифры в компьютерах. Вы можете стереть ноли со счета.

Но вы забыли одну вещь.

— Какую? — усмехнулся агент.

— Деньги были придуманы до банков.

Леманский кивнул Стерлингу.

— Роберт. Зови ребят.

Стерлинг открыл дверь в коридор.

Послышался тяжелый топот.

В кабинет вошли четверо рабочих (те самые, с битами, во главе с Майком).

Они несли брезентовые мешки. Грубые, инкассаторские мешки с печатью «Вятка».

Мешки с глухим стуком упали на стол Маккензи, едва не раздавив модели кораблей.

— Что это? — агент побледнел.

Леманский развязал горловину ближайшего мешка.

Перевернул.

На стол вылился зеленый водопад.

Купюры.

Доллары. Пятерки. Десятки. Двадцатки.

Мятые. Грязные. Пахнущие потом, табаком, бензином, дешевыми духами.

Деньги таксистов. Деньги официанток. Деньги студентов.

Деньги Улицы.

— Два миллиона долларов. Наличными.

Леманский взял горсть купюр, поднес к лицу агента.

— Чувствуете запах? Это запах свободы. Его нельзя заблокировать. Его нельзя отменить звонком из Вашингтона.

Это не транзакция. Это бартер. Бумага на завод.

Агент отступил.

— Это… это незаконно. Происхождение средств…

— Происхождение — народ США. — Леманский швырнул деньги обратно на гору. — Хотите арестовать эти деньги? Попробуйте. Но вам придется арестовать сто тысяч человек, которые их мне дали.

Ангус!

Старик Маккензи смотрел на гору кэша. Его глаза, мутные от бурбона, прояснились. Он никогда не видел столько живых денег.

— Да? — прошептал он.

— Пиши расписку. Продажа завода за наличный расчет. Прямо сейчас.

Ты платишь долги банку. Остальное — твоя пенсия.

Но с одним условием.

Ты остаешься управляющим. Формально.

Потому что я не знаю, как варить стекло. А ты знаешь.

Маккензи дрожащей рукой потянулся к ручке.

Агенты переглянулись.

— Мы вызовем полицию. Это отмывание…

— Вызывайте, — вмешался Майк Кувалда, поигрывая монтировкой. — Но учтите, парни. Это наши деньги. Если вы попытаетесь забрать нашу зарплату… В Питтсбурге много глубоких шахт. И там темно.

Агенты оценили обстановку.

Четыре амбала. Безумный русский. Гора денег. И атмосфера бунта, которая висела в воздухе плотнее сигаретного дыма.

Они проиграли. Бюрократия разбилась о реальность.

— Мы еще встретимся, Леманский, — процедил агент, пятясь к двери.

— Обязательно. Когда вы придете покупать мои акции.

Час спустя.

Главный цех.

Огромное пространство, похожее на собор, построенный для поклонения огню.

Своды терялись в темноте. Печи, холодные, черные, стояли как алтари мертвых богов.

Вокруг собрались все. Двести рабочих ночной смены.

Они молчали.

Они видели мешки с деньгами, которые пронесли в контору. Слухи распространяются быстрее света.

Леманский стоял на металлическом мостике у Печи №1.

Он снял плащ. Снял пиджак. Закатал рукава белой рубашки.

Внизу — море хмурых лиц.

— Я купил этот завод, — его голос, усиленный акустикой цеха, звучал жестко. — Но я не стал вашим хозяином.

Хозяев больше нет.

Те, кто сидел в Нью-Йорке и решал, жить вам или умереть, ушли.

Теперь здесь решаем мы.

Он достал пачку акций.

— Я не плачу зарплату. Я плачу долю.

Каждый из вас получает пакет акций. Вы работаете не на дядю. Вы работаете на себя.

Если завод встанет — вы потеряете все.

Если завод заработает — вы станете богатыми.

Ропот в толпе. Недоверие.

— А что мы будем делать? — крикнул кто-то. — Стекло никому не нужно! Рынок забит дешевым пластиком!

— Мы будем делать не просто стекло.

Леманский взял лом. Подошел к горе бракованных листов в углу.

Ударил. Звон. Осколки.

— Обычное стекло бьется. Обычное стекло лжет.

Мы будем варить «McKenzie Armor».

Триплекс. С добавлением редкоземельных металлов. По моей формуле.

Стекло, которое держит пулю. Стекло, которое не искажает свет.

Оно нужно для моих машин. Для моих витрин. Для моих экранов.

У меня есть заказ на миллион квадратных футов.

Но мне нужно качество.

Советское качество. Военное качество.

Вы готовы работать так, как будто делаете броню для танков?

Тишина.

Майк Кувалда вышел вперед.

— Если ты платишь наличными, русский… Мы сварим тебе хоть чертов криптон.

Зажигай.

Леманский взял факел.

Промасленная ветошь на конце длинного шеста.

Степан поднес зажигалку.