Пламя вспыхнуло.

Архитектор подошел к жерлу печи.

Газовые форсунки зашипели, подавая смесь.

— Огонь! — крикнул он и швырнул факел в черную пасть.

Взрыв.

Гудение.

Оранжевый свет ударил из печи, осветив цех. Тени заметались по стенам. Лица рабочих окрасились в цвет расплавленного золота.

Тепловая волна ударила в лицо, высушивая капли дождя.

Печь ожила.

Завод задышал. Низкий, утробный гул начал нарастать, от него вибрировал пол.

Это был звук индустриализации. Звук, который Леманский помнил по Магнитке, по военным заводам Урала.

Музыка созидания.

Он смотрел на огонь.

В огне сгорали запреты ЦРУ. Сгорала блокада. Сгорала его прошлая жизнь.

Здесь, в Питтсбурге, он перестал быть просто торговцем.

Он стал промышленником.

Пиратом, который строит свой флот.

Стерлинг подошел к нему, вытирая пот со лба.

— Мы потратили все, Володя. Два миллиона. У нас осталось на бензин до Нью-Йорка и пару гамбургеров.

— У нас осталось главное, Роберт.

Леманский указал на реку расплавленной массы, которая начинала формироваться в недрах печи.

— У нас есть средство производства.

А деньги… деньги мы напечатаем. Или заработаем.

Теперь мы делаем прозрачность. А прозрачность стоит дорого.

Он повернулся к рабочим.

— По местам! Первая плавка — пробная. Но если я найду хоть один пузырек воздуха — я заставлю вас его съесть.

Работаем!

Цех ожил. Загрохотали конвейеры. Люди забегали, занимая посты.

Майк Кувалда, уже без монтировки, но в защитных очках, орал команды, раздавая подзатыльники молодым.

Леманский надел пиджак.

Он чувствовал себя уставшим, но абсолютно, кристально живым.

Стекло будет.

А значит, будут экраны для правды.

Первый бастион взят.

Теперь нужно одеть армию.

— В машину, — скомандовал он. — Едем в Бронкс. Портные ждут.

Нью-Йорк, Нижний Ист-Сайд.

Заброшенная станция метро «City Hall».

Место, вычеркнутое из карт, забытое Богом и транспортным управлением. Здесь пахло сыростью, крысиным пометом и электричеством высокого напряжения, гудящим в кабелях за стеной.

Своды, выложенные плиткой «Гуаставино», покрылись копотью. Рельсы ржавели во тьме.

Но сегодня тьму разогнали.

Сотни прожекторов — тех самых, снятых с разбитых витрин на Пятой авеню — резали пространство, создавая геометрию света и тени.

Вместо подиума — перрон, посыпанный гравием и битым кирпичом.

Вместо бархатных кресел — деревянные ящики из-под патронов (купленные на армейской распродаже).

Публика собралась пестрая.

Здесь были битники из Виллиджа в растянутых свитерах. Гангстеры из Маленькой Италии в дорогих пальто. Скучающие светские львицы, ищущие острых ощущений. Журналисты, которых не пустили бы на показ «Dior», но которых позвал Стерлинг.

Входной билет — одна акция «КБ Будущее». Или сто долларов наличными.

Никаких пригласительных. Никаких списков. Только живой интерес и жажда нового.

Заиграла музыка.

Не джаз. Не рок-н-ролл.

Тяжелый, ритмичный стук. Запись работы пресса на заводе в Питтсбурге, зацикленная в бесконечный индустриальный марш.

Бум. Ш-ш-ш. Бум.

Из тоннеля, из клубов пара, вышла первая модель.

Это была не манекенщица с осиной талией.

Это был боксер-тяжеловес из Гарлема. Шрам на щеке, сломанный нос.

На нем — бушлат.

Темно-синий, почти черный. Грубая шерсть, пропитанная водоотталкивающим составом. Высокий воротник-стойка, закрывающий пол-лица. Металлические пуговицы с якорями.

Он шел не походкой модели. Он шел походкой человека, который пробирается через руины.

Тяжелые ботинки на рифленой подошве хрустели гравием.

Голос Орсона Уэллса ударил из динамиков, эхом отражаясь от сводов:

— Город — это не сад. Город — это джунгли. В джунглях не носят шелк. В джунглях носят броню.

Следом вышел сварщик. В брезентовой куртке цвета хаки. Карманы — огромные, накладные. В них можно спрятать бутылку виски, гаечный ключ или пистолет.

Потом — девушка. Короткая стрижка, злой взгляд. На ней — пальто-шинель, перехваченное широким армейским ремнем. Ткань жесткая, держащая форму.

Это была не мода. Это была униформа.

Униформа для тех, кто перестал верить в безопасность. Для поколения, которое ждет атомную бомбу или полицейскую дубинку.

Коллекция «Тайга».

Сшитая в подпольных цехах Бронкса из списанных армейских запасов и экспериментальных тканей, украденных (или выкупленных) у оборонных подрядчиков.

Леманский стоял в тени, у входа в тоннель.

Он смотрел на лица зрителей.

Сначала — недоумение. Где блестки? Где декольте?

Потом — узнавание.

Они видели в этих вещах себя. Свой страх. И защиту от него.

Эти вещи обещали: «Ты выживешь. Ты пройдешь сквозь дождь, сквозь толпу, сквозь кризис».

Кульминация.

Музыка стихла.

Свет погас. Остался один луч, бьющий в центр перрона.

В луч шагнул Кирк Дуглас.

На нем — флагман коллекции. Плащ «Комиссар».

Кожа грубой выделки. Подкладка из овчины. Плечи расширены. Силуэт — монолит.

Он шел медленно, глядя в толпу. Взгляд Спартака, который готов сжечь Рим.

Из темноты выскочил человек.

Настоящий уличный боец. В руке — нож. Лезвие сверкнуло.

Зал ахнул. Кто-то закричал.

Это не было частью хореографии. Это выглядело как покушение.

Боец ударил.

Снизу вверх. В живот. В солнечное сплетение.

Удар был настоящим. Сильным. Смертельным.

Нож встретил ткань.

Звук удара был глухим. Как молотком по дереву.

Дуглас не согнулся. Не упал.

Он перехватил руку нападавшего. Выкрутил. Нож звякнул об пол.

Актер распахнул плащ.

Подкладка была цела.

Только царапина на коже.

Голос Уэллса:

— Кевлар. Материал будущего. Мы не продаем одежду, которая делает вас красивыми. Мы продаем одежду, которая оставляет вас живыми.

Свет вспыхнул полностью.

Дуглас стоял, раскинув руки, как бог войны.

— Пятьсот долларов! — крикнул он в толпу. — Прямо сейчас! Кто хочет плащ, который держит нож?

Тишина длилась секунду.

Потом — взрыв.

Это была не овация. Это был штурм.

Люди лезли на перрон. Они тянули руки с деньгами.

Гангстеры толкали битников. Светские львицы вырывали бушлаты у боксеров.

— Мне! Размер сорок восемь!

— Два плаща! Даю тысячу!

— Беру все!

Стерлинг, стоявший за импровизированным прилавком (столом из досок), не успевал брать деньги.

Купюры летели в коробки.

Кэш. Живой, горячий поток наличности.

Одежду срывали с вешалок. Кто-то надевал бушлаты прямо поверх смокингов.

Это была истерия.

Истерия выживания.

Леманский закурил.

Дым смешался с запахом озона и пота.

Он создал новый фетиш.

Безопасность.

В мире, где государство (ЦРУ, ФБР, полиция) стало угрозой, частная броня стала главной ценностью.

Он одел свою армию.

Теперь они будут ходить по улицам Нью-Йорка в его шинелях. Живая реклама. Ходячие крепости.

Викари хотел сделать их мягкими и податливыми.

Леманский сделал их жесткими и непробиваемыми.

К нему подошел Стерлинг. Рубашка мокрая, очки перекошены, но лицо сияет.

— Володя… Мы продали все. Даже образцы. У нас заказов на три месяца вперед.

Гангстеры из Нью-Джерси хотят заказать партию для своих «солдат». Полицейский профсоюз интересуется подкладкой.

Мы… мы заработали сто тысяч за полчаса.

— Пускай в оборот, — Леманский бросил окурок на рельсы. — Закупай кевлар. Нанимай швей в Гарлеме. Плати им вдвое больше рынка.

И готовь грузовики.

Завтра мы везем этот кэш не в банк.

Мы везем его на крышу.

Пришло время построить рупор, который будет громче их глушилок.

Небоскреб «RCA Building» был неприступен. Цитадель официального радио.