Но Леманский выбрал не его.

Он выбрал старое здание швейной фабрики на 8-й авеню. Двадцать этажей красного кирпича, плоская крыша, продуваемая всеми ветрами Атлантики.

Высота не рекордная. Но стратегия идеальная.

Здесь, среди вентиляционных коробов и голубиных гнезд, строилась Вавилонская башня нового времени.

Петр Ильич, обмотанный страховочным тросом, висел на мачте.

Ветер рвал его куртку (новую, из коллекции «Тайга», теплую и непродуваемую).

В руках инженера был паяльник, подключенный к переносному генератору.

— Напряжение! — орал он вниз. — Давай больше! Лампы холодные!

Внизу, в надстройке лифтовой шахты, переоборудованной в аппаратную, кипела работа.

Десятки инженеров — русские эмигранты, уволенные из RCA за «неблагонадежность», радиолюбители-самоучки, студенты MIT — собирали Монстра.

Это не был стандартный передатчик.

Это был гибрид.

Детали от военных радаров (купленные на свалке). Усилители от кинопроекторов. Антенные решетки, сваренные из водопроводных труб.

Леманский стоял у пульта.

Перед ним — стена мониторов. Все показывали «снег».

— Частота? — спросил он.

— UHF, канал 31, — ответил молодой парень в очках. — Дециметровый диапазон. Официально он пуст. Телевизоры его ловят, но там только шум. Федеральная комиссия связи (FCC) даже не мониторит эту частоту. Для них это пустыня.

— Мы заселим эту пустыню.

Леманский посмотрел на часы. Полночь.

Время «Ч».

— Запуск.

Петр Ильич на крыше соединил кабели. Искры посыпались дождем.

Генераторы взревели.

Стрелки приборов в аппаратной прыгнули в красную зону.

В тысячах квартир Нью-Йорка, где люди (предупрежденные через листовки в коробках с акциями) заранее настроили свои «Зениты» и «Рубины» на 31-й канал, «снег» исчез.

Картинка дернулась.

Стабилизировалась.

Черно-белое изображение.

Грубое. Зернистое. Контрастное.

Не студийный глянец.

Стол. Лампа. Дым сигарет.

И лицо.

Лицо Орсона Уэллса.

Без грима. Мешки под глазами. Глаза — как буры.

— Вы смотрите Pirate TV, — пророкотал он. — Единственный канал, который не пытается продать вам мыло. Мы пытаемся продать вам правду.

Леманский выдохнул.

Сигнал пошел. Чистый. Мощный.

Он пробивал бетонные стены Манхэттена. Он лился в Бронкс, в Квинс, в Джерси.

— Сегодня в программе, — продолжал Уэллс. — Фильм, который запретили в Голливуде. «Процесс». Смотрите, как система пожирает человека. А потом — новости. Настоящие. Видео, снятое на улицах, а не в кабинетах.

Телефон в аппаратной зазвонил.

Красная линия.

Стерлинг снял трубку. Послушал. Побледнел.

— Володя. FCC. Они засекли сигнал. Говорят, мы нарушаем федеральный закон. У нас нет лицензии.

— У пиратов нет лицензий, — Леманский забрал трубку. — Слушаю.

Голос на том конце был истеричным.

— Немедленно прекратите вещание! Вы мешаете навигации! Мы высылаем наряд полиции!

— Навигации кого? Ваших крыс? — Леманский повесил трубку. — Петрович! Включай контур защиты!

На крыше Петр Ильич дернул рубильник.

Заработала система «Зеркало».

Сигнал начал «прыгать». Частота менялась каждые три секунды по псевдослучайному алгоритму.

Для обычного телевизора это было незаметно (система автоподстройки частоты справлялась), но для пеленгаторов FCC это был кошмар. Цель двоилась, троилась, исчезала.

— Они пытаются глушить! — крикнул парень у монитора.

По экрану пошли полосы. Белый шум. Вой.

ЦРУ включило свои «глушилки». Мощные военные передатчики, призванные давить «Голос Америки» или, в данном случае, «Голос Пиратов».

Леманский прыгнул к пульту.

— Ручное управление! Дай мне ручку!

Он схватил верньер настройки.

Он чувствовал эфир пальцами. Как сейф.

Вправо. Влево. Поймать волну. Уйти из-под удара.

Шум нарастал. Скрежет металла о стекло.

Это была дуэль.

Там, в бункере ЦРУ, сидел офицер и крутил свою ручку, пытаясь задавить частоту.

Здесь, на чердаке швейной фабрики, стоял Архитектор и уводил сигнал в сторону.

— … Йозеф К. был арестован… — голос Уэллса прорывался сквозь треск.

— Дави их! — орал Леманский. — Петрович, форсаж!

На крыше инженер перемкнул предохранители гвоздем.

Антенна загудела. Вокруг нее возникло слабое свечение — коронный разряд. Ионизация воздуха.

Мощность скакнула за пределы паспортной.

— Есть! — крикнул оператор.

Картинка очистилась.

Помехи исчезли. Глушилка ЦРУ сгорела или не справилась с мощностью «русского самовара».

На экране Уэллс улыбнулся.

— Нас пытались прервать. Но правду нельзя заглушить. Она всегда найдет щель.

А потом пошла бегущая строка.

Внизу экрана.

«ПОДДЕРЖИ СВОБОДУ. ЗАКАЖИ „НАБОР ВЫЖИВАНИЯ“ КБ БУДУЩЕЕ. ТЕЛЕФОН: 555−0199. ЦЕНА $50. МЫ НЕ ПОКАЗЫВАЕМ РЕКЛАМУ. МЫ ЖИВЕМ НА ВАШИ ДЕНЬГИ».

Телефоны в колл-центре (соседняя комната, где сидели девушки-активистки) взорвались звонками.

Лампочки на коммутаторе вспыхнули сплошной стеной света.

Люди звонили.

Они не просто покупали наборы (консервы, фонари, акции). Они платили налог на независимость.

Донаты.

Краудфандинг в 1958 году.

Стерлинг смотрел на мигающие лампочки.

— Тысяча звонков в минуту, Володя. Тысяча.

По пятьдесят долларов.

Это… это пятьдесят тысяч долларов в минуту.

Мы богаче, чем NBC.

Леманский отошел от пульта. Руки дрожали от напряжения.

Он посмотрел в окно.

Ночной Нью-Йорк.

В тысячах окон горел голубоватый свет телевизоров.

Они смотрели.

Они слушали.

Они платили.

Викари хотел, чтобы они спали.

Леманский разбудил их и продал им билет на это пробуждение.

Это был идеальный бизнес.

Продавать смысл тем, кто умирает от его отсутствия.

— Готовьте вторую студию, — сказал он, вытирая пот. — Завтра запускаем ток-шоу с Дугласом. Тема: «Как распознать ложь в газетах».

И купите Петру Ильичу ящик коньяка. Он сегодня победил физику.

Война продолжалась. Но теперь у Пиратов была своя артиллерия.

И она била прямой наводкой в мозг.

Беверли-Хиллз. Ресторан «Romanoff’s».

Некогда — святая святых голливудской элиты. Здесь Хамфри Богарт пил мартини с оливкой, а Мэрилин Монро плакала в туалете. Место, где заключались сделки на миллионы и рушились судьбы за десертом.

Сегодня вывеска сменилась.

Теперь над входом горел неон: «PIRATE’S CLUB».

Леманский выкупил ресторан неделю назад. За наличные. Не торгуясь. Просто потому, что ему нужен был офис на Западном побережье, и он любил хорошие стейки.

Внутри царил полумрак.

Красный бархат, дуб, сигарный дым.

За центральным столом сидел Архитектор.

Он не ел. Он пил минеральную воду и читал утреннюю газету, где на первой полосе красовался заголовок: «КБ БУДУЩЕЕ — НОВЫЙ „FORD“? АКЦИИ ПИРАТОВ БЬЮТ РЕКОРДЫ».

Перед ним сидели трое.

Люди, чьи имена обычно произносили шепотом.

Луис Б. Майер (бывший король MGM, ныне независимый, но все еще влиятельный). Джек Уорнер. И представитель «Paramount».

Титаны. Создатели грез.

Сейчас они выглядели как школьники, вызванные к директору за курение в туалете.

— Наши сборы упали на сорок процентов, — произнес Уорнер, нервно крутя массивный перстень. — Кинотеатры пусты. Молодежь не идет на вестерны. Они сидят дома и смотрят ваш чертов 31-й канал.

Это нечестная конкуренция, Леманский. Вы показываете фильмы без цензуры. Вы показываете жизнь. А мы связаны кодексом Хейса.

— Вы связаны не кодексом, Джек. Вы связаны ложью.

Леманский отложил газету.

— Ваш зритель вырос. Ему надоели картонные герои и пластиковые улыбки. Он видит 25-й кадр даже там, где его нет. У него паранойя. Он не верит вам.

А мне — верит.

— Мы хотим договориться, — Майер подался вперед. Старый лев еще пытался рычать, но зубы стерлись. — Мы предлагаем сотрудничество. Мы дадим вам контент. Наши библиотеки. «Унесенные ветром», классика… Вы будете крутить это на своем канале. За процент.