— Мне не нужен ваш нафталин. У меня есть Орсон Уэллс. У меня есть хроника уличных боев. У меня есть реальность.

Леманский отпил воды.

— Но я могу вам помочь. Я могу вернуть зрителя в залы.

— Как?

— Знак Качества.

Архитектор достал из кармана печать.

Медную, тяжелую, с гравировкой «Глаз-Камера».

— Люди боятся идти в кино, потому что боятся, что их снова попытаются зомбировать. Что им продадут идеологию под видом развлечения.

Я дам вам свой штамп.

«Одобрено КБ Будущее». «Содержание 25-го кадра — 0%». «Гарантия Правды».

Если этот знак будет на афише — они придут. Потому что они доверяют моему бренду больше, чем правительству США.

Боссы переглянулись.

Это было унизительно.

Признать, что русский выскочка стал моральным арбитром нации. Что без его визы их фильмы — просто целлулоидный мусор.

— Какова цена? — спросил представитель «Paramount».

— Десять процентов.

— От прибыли?

— От сборов. С первого доллара.

И право вето. Мои люди смотрят черновой монтаж. Если мы видим фальшь, если мы видим скрытую рекламу или пропаганду — печати не будет.

— Это грабеж! — взвился Уорнер. — Это рэкет! Десять процентов с вала⁈ Да мы работаем с маржой в пятнадцать!

— Тогда работайте в пустых залах. — Леманский начал вставать. — У меня самолет в Нью-Йорк через час. Там меня ждут настоящие дела. Выпуск нового стекла. А вы продолжайте снимать мюзиклы для пустых кресел.

Майер схватил его за рукав.

Рука старого магната дрожала.

— Сядьте, Владимир.

Мы… мы согласны.

Но при условии. Дуглас. Он должен вернуться. Снять бойкот.

— Дуглас вернется. Но не рабом студии. А партнером. И сниматься он будет в том, что утвердит наш худсовет.

Леманский достал из внутреннего кармана контракт. Три листа. Напечатано на той же бумаге, что и акции.

Бросил на стол дешевую шариковую ручку.

«Bic». Десять центов. Символ массовости.

— Подписывайте.

Титаны Голливуда, люди, создавшие мифы ХХ века, склонили головы.

Скрип дешевого пластика по бумаге звучал как похоронный марш по старой индустрии.

Они подписали капитуляцию.

Теперь Фабрика Грез работала под контролем Отдела Технического Контроля КБ «Будущее».

Леманский забрал контракт. Убрал печать в карман.

— Хороший выбор, господа. Теперь ваши фильмы хотя бы можно будет смотреть без тошноты.

Он вышел из ресторана.

Калифорнийское солнце ударило в глаза.

Охрана (парни в бушлатах «Тайга») открыла дверь машины.

— В аэропорт, — бросил он.

Голливуд взят.

Теперь предстояло взять Уолл-Стрит.

Таймс-сквер.

Пуп Земли. Перекресток мира.

Обычно здесь царила реклама. Огромные щиты, неоновые вывески, призывающие купить, выпить, закурить.

Сегодня реклама молчала.

Щиты были выкуплены. Или заклеены.

На них висел только один символ.

Глаз в треугольнике.

Внизу, на асфальте, бурлило людское море.

Сто тысяч человек.

Акционеры.

Они пришли за дивидендами.

Леманский обещал: «Доллар превратится в золото». Сегодня был день расплаты.

В центре площади стояла сцена, смонтированная из грузовиков.

На ней — горы коробок.

Серебристые кейсы с логотипом КБ.

«Наборы Свободы».

Стерлинг, охрипший, с мегафоном, командовал парадом.

— Предъявляйте акции! Получайте пакет! Проходите дальше! Не создавать давку!

Люди подходили. Показывали мятые листки с подписями.

В обмен получали кейс.

Внутри:

Новые часы «Командирские» (противоударные, водонепроницаемые, стекло «McKenzie Armor»).

Бутылка «Столичной».

И главное — сертификат.

Вторая акция. Бесплатно. Сплит. Удвоение капитала.

Но самое интересное происходило не у сцены.

Самое интересное происходило в толпе.

Стихийная биржа.

Люди, получившие кейсы, тут же открывали их.

— Продам часы! Пятьдесят долларов!

— Куплю акцию! Сто долларов! Кто продаст?

— Меняю кейс на два места в очереди!

Акции КБ «Будущее» стали валютой.

Более твердой, чем доллар, потому что доллар обесценивался инфляцией, а акция давала право на дефицит. На правду. На принадлежность к касте.

Таксисты торговали бумагами через опущенные стекла.

Чистильщики обуви принимали акции в оплату.

Проститутки на 42-й улице (по слухам) брали сертификатами КБ.

Леманский наблюдал за этим с балкона отеля «Astor».

Рядом стоял Уэллс, куря сигару толщиной с руку ребенка.

— Ты видишь это, Орсон? — спросил Архитектор. — Это экономика, очищенная от банков. Прямой обмен. Доверие.

— Это безумие, Володя. Ты напечатал фантики, и люди верят в них больше, чем в Форт-Нокс.

— Потому что в Форт-Ноксе лежит золото, которое они никогда не увидят. А мои «фантики» можно обменять на часы, которые не ломаются, и на стекло, которое не бьется.

Я обеспечил валюту реальностью.

Внизу полиция пыталась регулировать движение, но тщетно. Копы сами стояли в очередях (в штатском), чтобы получить свой кейс.

Налоговая служба (IRS) прислала инспекторов.

Они ходили по толпе, пытаясь понять, как обложить это налогом.

Но как обложить налогом подарок?

Формально это был не доход. Это был «обмен сувенирами» внутри закрытого клуба.

Юристы КБ (лучшие акулы Нью-Йорка, нанятые за те же акции) составили устав так, что комар носа не подточит.

«Кооператив взаимопомощи».

Вдруг толпа внизу начала скандировать.

Сначала тихо, потом громче. Рокот, перекрывающий шум города.

— ЛЕ-МАН-СКИЙ! ЛЕ-МАН-СКИЙ!

Они звали его.

Своего пророка. Своего пирата. Своего Робин Гуда, который ограбил богатых (студии и банки) и раздал добычу бедным.

Архитектор подошел к перилам.

Поднял руку.

Сто тысяч человек замолчали.

— Вы получили свое! — крикнул он без микрофона, но его услышали. — Это только начало!

Мы строим город в городе!

Скоро мы откроем свои школы! Свои больницы!

Нам не нужно государство, которое врет! Мы сами станем государством!

Рев восторга ударил в небо, распугивая голубей.

Леманский отступил в тень номера.

Его лицо не выражало радости. Только холодный расчет.

Он создал монстра. Экономического Левиафана.

Теперь этого зверя нужно было кормить.

И защищать.

— Роберт, — бросил он через плечо. — Скупай недвижимость. Весь квартал вокруг магазина.

Мы будем строить крепость.

И найми еще охраны. Ветеранов Кореи.

ЦРУ это так не оставит. Они попытаются обвалить наш курс.

Нам нужны свои брокеры. С кастетами.

Пентхаус на Парк-авеню.

Самая дорогая квартира в Нью-Йорке. Куплена у наследника железнодорожной империи, который разорился.

Тридцать пятый этаж.

Стеклянные стены. Пол из черного мрамора. Мебель — сталь и кожа.

Никакого уюта. Никаких ковров.

Храм одиночества.

Леманский стоял у окна.

Внизу сиял город, который он завоевал.

Его империя приносила десять миллионов долларов чистой прибыли в месяц.

Он мог купить все.

Яхту. Самолет. Остров в Тихом океане. Сенатора.

Но он не мог купить одного.

Дверь лифта бесшумно открылась.

Вошел Степан.

Он шел тихо, стараясь не стучать каблуками по мрамору.

В руках — серая папка. Без грифов.

— Ну? — Леманский не обернулся.

— Пусто, Владимир Игоревич.

Степан положил папку на стеклянный стол.

— Детективы из Цюриха отработали. Наши люди в Хельсинки тоже.

Тишина.

Алина исчезла.

Квартира на Кутузовском опечатана. В Останкино говорят — «в длительной командировке».

Ходят слухи про Лефортово. Или спецпсихушку в Казани.

Но следов нет. Ни в списках этапированных, ни в расстрельных списках.

Они ее спрятали. Глубоко.

Леманский сжал стакан с виски так, что стекло треснуло.