Воздух здесь можно было резать ножом. Он состоял из сизого сигаретного дыма, дорогих духов «Шанель», дешевого скипидара и запаха больших, очень больших амбиций. Здесь собрались все. Те, кто уже продал душу дьяволу, и те, кто только приценивался. Абстракционисты в залитых краской джинсах, критики в твидовых пиджаках, светские львицы с мундштуками длиной в руку.

Владимир Леманский вошел в этот аквариум не как зритель. Как хищная рыба, случайно заплывшая в пруд с карпами.

На нем не было смокинга. Это было бы слишком просто.

Черный бархатный пиджак. Глубокий, матовый черный, поглощающий свет. Под ним — водолазка цвета антрацита. Единственное яркое пятно — красный шелковый платок в нагрудном кармане. Цвет флага. Цвет крови. Вызов, брошенный в лицо буржуазной скуке.

Разговоры стихли. Словно кто-то выключил звук на радиоприемнике.

Головы повернулись.

— Это он, — прошептал кто-то слева. — Архитектор.

— Тот русский с Пятой авеню?

— Говорят, он спит в гробу.

— Говорят, он привез бомбу.

Леманский прошел сквозь толпу, не касаясь никого, но заставляя людей расступаться. За ним семенил Роберт Стерлинг, сияющий от гордости, как владелец призового добермана.

— Володя, ты видел? — шептал рекламщик. — Они в ужасе. И в восторге. Ты украл шоу у художника, а мы даже не дошли до бара.

— Художник украл шоу у самого себя, когда решил, что кляксы — это искусство.

Архитектор остановился перед центральным полотном выставки.

Огромный холст. Хаос красных, желтых и черных брызг. Джексон Поллок. Или его очень старательный подражатель.

Картина кричала. Она была истерикой, запечатленной в масле.

— Впечатляет, не правда ли?

Голос был скрипучим, как несмазанная петля. Элеонора Вэнс. Главный редактор Vogue.

Она стояла рядом, опираясь на трость с серебряным набалдашником. Платье в пол, нитка жемчуга, взгляд василиска, который сегодня решил не убивать, а просто поиграть с едой.

— Впечатляет, — согласился Леманский, не отрывая взгляда от холста. — Как впечатляет автокатастрофа. Много энергии, много боли, и полная потеря управления.

Элеонора рассмеялась, выпустив облако дыма.

— Вы жестоки, мой дорогой большевик. Это свобода. Чистая экспрессия. Отказ от формы.

— Отказ от формы — это энтропия. — Леманский повернулся к ней. В его глазах отражались огни люстр. — Вы называете это свободой, Элеонора. Я называю это страхом. Художник боится реальности, поэтому он разрушает её до атомов. Он не строит. Он взрывает.

— А что делаете вы? — она подошла ближе, вторгаясь в личное пространство. — Вы строите клетки? Красивые, уютные клетки с телевизорами?

— Я строю структуру. Скелет. Без скелета плоть превращается в медузу. Посмотрите на этих людей. — Леманский обвел зал рукой с бокалом минеральной воды (никакого алкоголя, контроль должен быть абсолютным). — Они потеряны. Им дали свободу, но не дали цели. Они мечутся, как эти брызги краски. Я привез им ось координат.

К ним подошел молодой человек. Взъерошенные волосы, растянутый свитер, руки в краске. Автор полотна. Джулиан. Восходящая звезда, любимчик критиков, пьяный в стельку.

— Эй! — Джулиан качнулся, ткнув пальцем в грудь Архитектора. — Ты! Русский! Я слышал, что ты сказал. «Энтропия»… Ты ничего не понимаешь. Это джаз! Это ритм! Это душа, выплеснутая на холст! А у вас там что? Соцреализм? Тракторы и доярки?

Толпа замерла. Скандал. Лучшее блюдо на светском ужине.

Стерлинг напрягся, готовый вмешаться, но Леманский остановил его легким жестом.

Архитектор посмотрел на художника. Спокойно. С клиническим интересом патологоанатома.

— Душа — это сложный механизм, Джулиан. А не мусорное ведро, которое можно просто опрокинуть на зрителя.

— Да пошел ты! — Джулиан расплескал дешевое вино. — Вы, комми, роботы. Вы боитесь хаоса, потому что не умеете чувствовать! Вы хотите всё расчертить по линейке!

Леманский поставил бокал на столик. Медленно снял перчатку с левой руки.

— Дайте мне маркер. Или уголь.

Джулиан моргнул.

— Что?

— У вас в кармане уголь. Дайте.

Художник, сбитый с толку ледяным тоном, машинально достал кусок рисовального угля.

Леманский взял его. Подошел к чистой белой стене галереи, рядом с картиной.

Владелец галереи открыл рот, чтобы возмутиться, но Элеонора Вэнс положила руку ему на плечо.

— Тихо, Лео. Это будет стоить дороже ремонта. Смотри.

Архитектор поднес уголь к стене.

Одно движение. Резкое, точное, как удар хлыста.

Черная линия рассекла белизну. Идеальная дуга.

Второе движение. Прямая, пересекающая дугу. Вектор. Стрела.

Третье. Окружность.

За десять секунд на стене возникла не картина. Схема.

Орбита. Траектория полета. Силуэт Спутника, начертанный тремя штрихами. Это была чистая математика, ставшая искусством. Минимализм, в котором чувствовалась чудовищная энергия сжатой пружины.

Леманский повернулся к залу. Рука была черной от угольной пыли.

— Хаос — это легко, Джулиан. Любой ребенок может устроить беспорядок. — Он бросил уголь художнику под ноги. — Попробуйте создать порядок. Попробуйте нарисовать траекторию, которая выведет человека к звездам. Для этого нужна дисциплина. Для этого нужна воля.

Тишина была звенящей.

Люди смотрели на чертеж на стене. Рядом с истеричными кляксами Поллока (или его эпигона) эти три линии казались откровением. Они дышали холодом космоса. Они были… модными.

— Браво, — тихо сказала Элеонора Вэнс. Она начала хлопать. Медленно.

За ней подхватил Стерлинг. Потом еще кто-то.

Джулиан стоял, глядя на уголь на полу. Его бунт был подавлен не силой, а стилем.

Леманский достал белоснежный платок, вытер пальцы. Платок стал черным. Он небрежно бросил его на столик рядом с бокалом.

Контраст.

— Идемте, Роберт, — бросил Архитектор, не глядя на побежденного. — Здесь душно. Слишком много «свободы».

Он направился к выходу. Толпа расступалась, но теперь в глазах людей был не страх. В них был голод. Они увидели новую силу, и они хотели к ней прикоснуться.

На улице шел дождь. Холодный нью-йоркский дождь.

Стерлинг дрожащими руками пытался прикурить сигарету.

— Господи, Володя… Ты его уничтожил. Ты уничтожил его на его же поле. Ты видел лицо Элеоноры? Она хочет тебя. Или убить, или в постель, я еще не понял.

— Она хочет быть причастной, — Леманский поднял воротник пиджака. — Они все хотят. Им скучно в их песочнице.

Он посмотрел на свои руки. На коже все еще оставались следы угля.

Черная пыль.

Память услужливо подбросила картинку: Москва, кладовка, пятьдесят четвертый. Рисунок Алины.

Там уголь был средством любви. Здесь он стал оружием доминирования.

— Куда теперь? — спросил Стерлинг. — В «Копакабану»? Праздновать триумф?