Леманский убрал фото обратно в папку.

— Деньги у него есть. Ему нужно другое. Ему нужна легитимность. Он хочет быть не просто парнем с кольтом, он хочет быть художником. Он сыграл Ван Гога, но все равно чувствует себя выскочкой, сыном Иссура Даниеловича. Мы дадим ему то, чего не может дать Голливуд. Корни.

— И как ты собираешься это сделать? Предложишь ему сыграть царя?

— Организуй закрытый показ «Ермака». Только для своих. Никакой прессы. Пригласи Дугласа, пригласи пару толковых режиссеров — может быть, Билли Уайлдера или Элиа Казана. И скажи им, что это не просто кино. Шепни, что это закрытые материалы КГБ о выживании в Сибири. Сыграй на их паранойе.

— А если он не придет? Он занятой человек, он сейчас снимает «Викингов».

— Он придет. Скажи ему, что русский Архитектор хочет обсудить с ним его отца. Напомни ему, откуда он родом. Кровь — великое дело, Роберт. Она гуще, чем мартини.

Вечерний Нью-Йорк был похож на разбитую витрину — осколки огней, острые грани теней, блеск мокрого асфальта. Лимузин Леманского, черный и блестящий, как жук-скарабей, остановился у неприметного входа в частный клуб на Верхнем Ист-Сайде. Здесь не было вывесок. Здесь собирались те, кто решал судьбы индустрии развлечений, пока остальной мир спал.

Малый кинозал клуба тонул в полумраке, пахнущем кожей старых кресел и дорогим кубинским табаком. В зале сидело всего пять человек.

Кирк Дуглас сидел в центре, развалившись в кресле, с сигарой в зубах. Он выглядел напряженным, как сжатая пружина. Рядом — Элиа Казан, режиссер с глазами затравленного волка. И пара продюсеров, чьи имена ничего не говорили публике, но чьи подписи открывали любые двери банков.

Леманский вошел, когда свет уже погас. Он не стал выходить к экрану с приветственной речью. Он просто сел в заднем ряду, в самой густой тени, став наблюдателем.

Застрекотал проектор. Луч света прорезал темноту.

«Ермак».

Специальная версия. Без титров о руководящей роли партии. Без пафоса.

Только ветер. Снег. И лица.

Фильм начался со сцены переправы через Иртыш. Никаких спецэффектов. Ледяная вода, хрип лошадей, пар, вырывающийся изо ртов, кровь, расплывающаяся на снегу черными кляксами. Камера дрожала, словно оператор сам замерзал в этой воде.

Звук. Не пафосная симфоническая музыка, к которой привыкли в Голливуде, а низкий, утробный гул ветра, шаманские бубны, звук стали, рубящей плоть.

Леманский наблюдал не за экраном, а за затылками зрителей.

Первые десять минут они ерзали. Дуглас стряхивал пепел каждые тридцать секунд, явно скучая. Они ждали агитки. Они ждали медведей с балалайками.

Но к двадцатой минуте зал замер.

Сигары погасли.

На экране Ермак — актер с лицом, похожим на потрескавшуюся кору дуба, — смотрел на бескрайнюю тайгу. В его глазах не было героики вестерна. Был животный ужас и воля, которая этот ужас ломала через колено.

Это было то, чего Голливуд не мог подделать. Искренность боли. Американский вестерн был красивой сказкой про парней в отглаженных рубашках. Русский истерн был хроникой выживания.

Фильм оборвался резко. Черный экран.

Клац-клац-клац. Пленка кончилась.

Свет не включали минуту. Никто не двигался.

Потом вспыхнули тусклые бра на стенах.

Кирк Дуглас медленно встал. Он не повернулся к своим спутникам. Он развернулся назад, туда, где в тени сидел Архитектор.

— Чья это работа? — голос актера был хриплым, словно он сам только что орал на ветру.

— КБ «Будущее», — ответил Леманский, не вставая. — При участии сибирских морозов.

Дуглас прошел по проходу, чеканя шаг. Он подошел к Леманскому и посмотрел на него сверху вниз. Вблизи его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах горел тот самый огонь. Жадность.

— Вы это продаете? — спросил Дуглас. — Скурас трепался, что взял прокат. Плевать на прокат. Я говорю о правах на ремейк. Я хочу сыграть его. Я хочу эту роль.

— Нет.

Слово упало, как гильотина.

Дуглас дернулся, словно получил пощечину.

— Что значит «нет»? — он наклонился ниже, нависая над Леманским. — Ты хоть знаешь, с кем говоришь, парень? Я заплачу любые деньги. Я дам процент от сборов. Я Кирк Дуглас! Я могу купить любой сценарий в этом городе!

— Вы можете купить сценарий, мистер Дуглас. Но вы не можете купить суть.

Леманский медленно поднялся. Теперь они стояли нос к носу.

— Ермак — это не роль. Это состояние души. Вы не потянете. Вы слишком сыты.

В зале повисла тишина, более плотная, чем во время фильма. Продюсеры вжались в кресла. Никто и никогда не смел так разговаривать с королем Голливуда.

Дуглас побелел. Желваки на скулах заходили ходуном.

— Я не потяну? — прорычал он. — Слушай сюда, умник. Я выгрыз себе место в этом городе зубами! Мой отец собирал тряпки на улицах, пока твои предки пили чай из блюдечек! Я знаю, что такое быть голодным! Я знаю, что такое быть никем!

— Вы знали, — спокойно, как врач буйному пациенту, ответил Леманский. — Давно. А теперь вы забыли. Ваш бассейн в Беверли-Хиллз слишком теплый, Кирк. Ваша жизнь слишком мягкая. Чтобы сыграть русского, нужно иметь лед внутри. У вас его нет. Вы американец. Вы хотите хэппи-энда. А там, — он кивнул на погасший экран, — хэппи-эндов не бывает. Бывает только вечность.

Дуглас молчал. Он дышал тяжело, раздувая ноздри. Кулаки его сжимались. Казалось, он сейчас ударит. Но вместо удара в его взгляде появилось что-то другое. Уважение. Звериное уважение хищника к другому хищнику.

— Чего ты хочешь? — спросил он тихо, сменив тон на деловой. — Ты ведь пришел сюда не просто унизить меня. Ты чего-то хочешь.

— Я хочу сделку.

Леманский достал серебряный портсигар, щелкнул крышкой. Протянул папиросу «Герцеговина Флор».

— Вы не будете играть Ермака. Вы будете играть себя. Но в наших декорациях.

— Поясни.

— Через неделю мы открываем салон на Пятой авеню. Это будет не магазин. Это будет посольство стиля. Я хочу, чтобы вы пришли на открытие. Не как гость. Как хозяин. Как человек, который вспомнил, кто он есть на самом деле.

— Я не буду рекламировать стиральные машины, — фыркнул Дуглас, но папиросу взял. — Я не модель из каталога «Sears».

— Вы будете рекламировать силу. — Леманский щелкнул зажигалкой. Огонек осветил их лица. — Мы запускаем линию мужской одежды. «Тайга». Грубая шерсть, кожа, минимум деталей. Стиль для тех, кто строит империи. Я хочу, чтобы вы стали лицом этой линии. Не за деньги.

— А за что? Бесплатно я даже не чихаю.

— За право снять фильм в России. Настоящий. Не картонный ремейк. Совместное производство. Ваша студия и наше КБ. Мы дадим вам натуру. Мы дадим вам доступ в Байконур. Мы дадим вам консультантов, которые прошли ад. Вы снимете фильм, который получит «Оскар» не за костюмы, а за правду. Но сначала — вы станете лицом нашего бренда здесь.