Фотография: Владимир на премьере. Смокинг, хищная улыбка, рядом Дуглас. Он выглядел королем. Властелином.

LE MONDE:

«ЭКСПЕРИМЕНТ НАД СОЗНАНИЕМ. ОПАСНЫЕ ИГРЫ ПИРАТСКОГО ТЕЛЕВИДЕНИЯ».

Статья о том, как сигнал КБ «Будущее» глушат спецслужбы, но люди строят самодельные антенны, чтобы смотреть правду.

TIME:

Обложка. Лицо Леманского. Подпись: «ЧЕЛОВЕК ГОДА? ИЛИ ВРАГ ГОСУДАРСТВА?»

Алина отложила журнал.

Ее руки, с въевшейся в кожу лагерной грязью (которую не брали даже швейцарские скрабы), лежали на глянцевой обложке.

Контраст был чудовищным.

Пока она шила рукавицы в промерзшем цеху под Мордовией, пока она считала дни до смерти… он строил Империю.

Он стал знаменитым. Богатым. Страшным.

Дверь на террасу открылась.

Леманский вошел тихо. Он вернулся из банка. Пустой, легкий, освобожденный от груза тайн.

Он увидел ее.

Она сидела спиной к нему, глядя на пик Маттерхорн.

— Здесь слишком ярко, — сказал он, подходя. — Нужно купить тебе темные очки.

Она не обернулась.

— Очки не помогут, Володя. Я вижу.

Она постучала пальцем по журналу TIME.

— Я вижу, кем ты стал.

Леманский остановился. Вздохнул. Он знал, что этот разговор неизбежен. Нельзя перепрыгнуть из ГУЛАГа в «Ритц» без кессонной болезни.

— Не читай это, Алина. Газеты продают сенсации. Реальность сложнее.

— Реальность? — она резко повернулась. Плед сполз с плеч. — Реальность — это то, что написано здесь?

Ты купил сенаторов. Ты шантажировал правительства. Ты использовал психотропные технологии в кино?

Здесь пишут, что ты «манипулятор, который играет на низменных инстинктах толпы».

Это правда?

Леманский сел в кресло напротив. Достал сигареты.

— Правда — это инструмент, Алина.

Да, я купил сенаторов. Потому что визы не выдают за красивые глаза.

Да, я шантажировал. Потому что иначе тебя бы не выпустили.

Да, я снимал кино, которое бьет по нервам. Потому что только так можно разбудить сытых буржуа.

— Ты говоришь как они, — прошептала она. В ее глазах был ужас. — Ты говоришь как циник. Как капиталист.

Мы мечтали о другом, Володя! Помнишь?

Таруса. Эскизы. Мы хотели строить Города Солнца. Дома, где много света и нет заборов. Мы хотели воспитывать нового человека.

А ты…

Ты построил «Пиратскую станцию». Ты продаешь людям страх и называешь это свободой.

Ты стал тем, против кого мы боролись. Ты стал Драконом.

— Городов Солнца не существует, — жестко ответил Леманский. — Я проверил.

Есть бараки. И есть дворцы.

Третьего не дано.

Пока мы рисовали эскизы, нас загнали в бараки. Тебя — в настоящий. Меня — в золотой.

Я выбрался. И вытащил тебя.

Какой ценой? Ценой души?

Плевать.

— Мне не плевать! — она вскочила. Схватила журнал и швырнула его в него. Глянцевые страницы зашелестели на ветру. — Лучше бы я сгнила в лагере, чем жить на деньги, украденные у людей!

Ты мошенник, Володя! Ты продал им акции воздуха! Ты заставил их верить в миф!

Леманский не шелохнулся. Журнал ударил его в грудь и упал на пол.

Он смотрел на нее.

На ее седые волосы. На ее впалые щеки. На ее руки, скрюченные от гнева и артрита.

Она была прекрасна в своей ярости.

Это была та самая Алина. Комиссар. Идеалистка. Женщина, которая верила в справедливость больше, чем в жизнь.

Лагерь не сломал ее стержень. Он только содрал с него кожу.

— Сядь, — сказал он тихо.

— Не сяду! Я не хочу быть твоей содержанкой в золотой клетке! Я уеду! Вернусь в Союз! Пусть сажают! Там хотя бы честно! Там враг — это враг, а не…

Леманский встал.

Шагнул к ней.

Схватил за плечи. Резко. Жестко.

— Куда ты вернешься⁈ В могилу?

Там нет честности, Алина! Там есть мясорубка!

Ты хочешь правды? Хорошо.

Я расскажу тебе правду.

Он встряхнул ее.

— Я не просто купил сенаторов. Я сжег свою жизнь.

Я стал мишенью для КГБ и ЦРУ. За мной охотятся киллеры. Я не могу выйти из этого дома без охраны.

Я украл? Да. Я украл саму идею капитализма. Я показал им, что их система — гниль.

Я дал людям голос. Мой канал — единственный, где не врут.

Да, я манипулятор. Я Артур, который врет своим рыцарям, чтобы они шли в бой.

Потому что если я не буду врать — они разбегутся. И варвары сожгут Рим.

— Мне не нужен Рим! — крикнула она ему в лицо. — Мне нужен ты! Тот Володя, который рисовал яблоки!

— Его нет.

Леманский отпустил ее.

— Его убили. В тот день, когда тебя увели.

Остался я.

Богатый. Циничный. Жестокий.

Человек, который может купить страну.

И который положил эту страну к твоим ногам.

Если тебе не нравится этот подарок — выброси его. Но не смей говорить, что это было зря.

Я сделал это ради тебя.

Тишина.

Только ветер свистел в тросах ограждения террасы.

Алина смотрела на него. Тяжело дышала.

Ее грудь вздымалась под тонким свитером.

В ее глазах менялись эмоции. Гнев. Презрение. Боль.

И вдруг — осознание.

Она увидела его глаза.

Не глаза «человека с обложки». А глаза загнанного волка, который перегрыз глотку всей стае, чтобы принести кусок мяса своей волчице.

Он был страшным. Но он был ее.

Он взял на себя грех. Весь грех этого мира. Чтобы она осталась чистой.

Ее рука взметнулась.

Сама собой. Рефлекс.

Звонкий, хлесткий удар.

Пощечина.

Ладонь обожгло.

Голова Леманского дернулась. На щеке мгновенно проступили красные полосы от ее грубых пальцев.

Он не отшатнулся. Не перехватил руку.

Он принял этот удар.

Как наказание. Как искупление.

Он медленно повернул голову обратно. Посмотрел ей в глаза.

— Легче?

Ее губы задрожали.

— Дурак… — прошептала она. — Какой же ты дурак, Володя…

Ты думаешь, мне нужна твоя империя? Твои миллионы?

Мне нужно было знать, что ты не продался. Что ты не стал одним из них.

— Я не продался, Алина. Я их купил.

Она всхлипнула.

И упала ему на грудь.

Не как тогда, в доме, в истерике. А осознанно.

Обняла его за шею. Прижалась лбом к его плечу.

— Прости… Прости меня… Я просто… Я отвыкла.

Я отвыкла от того, что кто-то может ради меня сжечь мир.

Это страшно, Володя. Жить с человеком, который сильнее Бога.

Он обнял ее. Крепко. До хруста костей.

Зарылся лицом в ее седые волосы. Они пахли альпийским ветром и дорогим шампунем, но под этим запахом все еще чувствовалась горечь полыни.

— Я не Бог, Алина. Я просто архитектор.

И я построю нам дом, в котором не будет холодно.

— Не надо замков, — прошептала она в его пиджак. — Просто… просто будь рядом. И не давай мне читать газеты.

Они все врут.

Ты не монстр. Ты просто очень сильно устал.

Они стояли на террасе.

Две фигурки на фоне вечных, равнодушных гор.

Под ногами лежали газеты с заголовками о миллионах и заговорах. Ветер шевелил страницы.

Но для них это больше не имело значения.

Пощечина разрушила стену.

Лед треснул.

Под ним оказалась живая вода.

— Пойдем в дом, — сказал он наконец. — Степан нашел где-то самовар. Настоящий, тульский. Будем пить чай.

— С вареньем? — спросила она по-детски.

— С малиновым.

Они пошли к дверям.

Леманский чувствовал, как горит щека.

Это была лучшая награда, которую он получал за последние годы.

Боль означала, что он жив. И что его простили.

А остальной мир… Остальной мир пусть подождет. Или сгорит в аду. Он купит огнетушитель.

Но мир не собирался ждать.

В кабинете, за толстыми стенами шале, уже надрывался телефон спецсвязи.

Красная лампочка мигала, как глаз циклопа.

Бизнес не прощает отпусков.

Империя требовала присутствия Императора.

Но сейчас Леманский закрыл стеклянную дверь террасы, отсекая холод.

И впервые за долгое время улыбнулся не для камеры.