У инсинератора стоял Шмидт.

Посредник выглядел так же, как и в аэропорту: серый, незаметный, профессиональный. Он проверял тягу.

— Вы пунктуальны, мсье Леманский, — сказал он, не оборачиваясь. — Швейцарская точность.

— У меня мало времени, Шмидт. Алина ждет.

Леманский поставил кейс на стальной стол.

Щелкнули замки.

Он открыл крышку.

Внутри лежала смерть карьер и репутаций. Бумаги, пленки, кассеты.

Сжатая в килограммы компромата история человеческих пороков.

— Прошу, — Шмидт жестом пригласил его к печи. — По протоколу, вы должны сделать это сами. Я — лишь свидетель.

Леманский взял первую папку.

Досье на сенатора О’Хару.

Фотографии, где грузный «рыцарь» обнимает полуголых девиц. Чеки. Расписки.

Сенатор выполнил свою часть сделки. Виза была выдана. Звонок послу сделан.

Теперь Леманский выполнял свою.

Он бросил папку в жерло.

Вспыхнуло пламя. Газовые горелки взревели.

Бумага почернела, свернулась, превращаясь в пепел. Лицо сенатора исказилось в огне и исчезло.

Следом полетел лорд Кэмпбелл.

Магнитная лента с записью его голоса вспыхнула ядовито-зеленым огнем, плавясь и стекая каплями пластика. Секреты Королевского флота превратились в лужицу гудрона.

— Вы чувствуете облегчение? — спросил Шмидт, глядя на огонь через кварцевое стекло.

— Я чувствую, как дорожает моя страховка, — ответил Леманский, бросая в печь схемы офшоров ЦРУ. — Пока эти бумаги существовали, я был опасен. Теперь я просто богат. А богатых грабят чаще, чем опасных.

— Вы правы.

Шмидт подошел ближе.

— Вы сжигаете свой щит, Леманский.

Пока у вас был этот чемодан, вы держали за горло две сверхдержавы. Они боялись вас тронуть.

Через пять минут печь остынет.

И вы останетесь голым.

Леманский взял последнюю папку.

Самую толстую.

Переписка посла с Сусловым. Характеристика на Хрущева.

Это была гарантия того, что КГБ не пришлет ледоруб.

Он помедлил секунду.

Рука дрогнула. Инстинкт самосохранения кричал: «Оставь! Спрячь! Сделай копию!»

Но он дал слово.

А слово пирата стоило дороже золота. Если он обманет сейчас, с ним больше никогда не будут вести переговоры.

Он швырнул папку в огонь.

Пламя жадно лизнуло гриф «Совершенно секретно».

Буквы исчезли.

Всё.

История переписана. Улик нет. Алина чиста.

Инсинератор загудел, продувая камеру сгорания. Огонь погас. Осталась горстка серого пепла.

Шмидт нажал кнопку. Дно печи открылось, и пепел ушел в систему утилизации. В канализацию Цюриха.

— Сделка закрыта, — констатировал Шмидт. — Поздравляю. Вы человек чести.

— Я могу идти?

— Можете.

Но перед тем как вы уйдете…

Шмидт снял очки, протер их белоснежным платком. Его глаза, обычно тусклые, сейчас смотрели жестко, почти с сочувствием.

— Я должен вас предупредить. Как частное лицо.

Вы думаете, что все закончилось. Что вы купили свободу Алины и свою безопасность.

Официально — да. Уголовные дела закрыты. Претензий нет.

Но есть нюанс.

— Какой?

— Память Системы.

Вы унизили КГБ. Вы заставили их прогнуться.

В Ясенево есть 13-й отдел. Отдел мокрых операций. Саботаж, ликвидация.

Они не подчиняются обычной логике. Для них вы — вирус, который взломал код.

Вас приговорили, Леманский.

Не судом. Совещанием в курилке.

Приказ не подписан, но он отдан. «При возможности — устранить».

Не сегодня. Может быть, через год. Через два. Автокатастрофа. Сердечный приступ. Случайное отравление грибами.

— Я знаю, — Леманский закрыл пустой кейс. — Я готов.

— И ЦРУ, — продолжил Шмидт. — Вы думаете, они забыли О’Хару? Они знают, что вы сделали. Вы стали неконтролируемым фактором.

Вам нельзя в Америку. Вас там арестуют по любому надуманному поводу — налоги, шпионаж, переход улицы в неположенном месте.

Вам нельзя в Европу. Здесь слишком много «несчастных случаев».

Шмидт надел очки.

— Вы человек без тени, Леманский.

У вас есть миллиард. Но вам негде его тратить.

Вам негде жить.

Любая страна, которая даст вам убежище, окажется под давлением. Вас выдадут. Или обменяют.

Вы построили воздушный замок, но у него нет фундамента на земле.

Леманский усмехнулся.

В этой стерильной, мертвой комнате он вдруг почувствовал себя удивительно живым.

Он сжечь мосты. Он сжег корабли.

Он стоял на краю земли, и за спиной была пропасть.

Значит, надо учиться летать.

— Спасибо за предупреждение, Шмидт.

Но вы ошибаетесь.

Мне не нужен фундамент на земле.

Земля проклята. Земля поделена границами, флагами и спецслужбами.

Если на земле нет места для свободного человека…

Значит, я построю свое место.

Не на земле.

— В космосе? — иронично спросил посредник.

— В воде.

Леманский взял кейс. Пустой, он казался легким, как перо.

— Существует «нейтральная вода». Зона, где не действуют законы ни СССР, ни США.

Я найду там точку. Риф. Платформу. Авианосец.

И я объявлю суверенитет.

Я куплю себе не остров, Шмидт. Я куплю себе независимость.

— Это невозможно. Вас потопят.

— Пусть попробуют. У меня есть «Пиратское ТВ». У меня есть миллионы зрителей. Если они тронут меня, я устрою шоу, которое будет транслироваться в прямом эфире. «Расстрел свободы».

Мир изменился. Информация стала сильнее пушек.

Леманский направился к выходу.

У двери шлюза он остановился.

— Передайте Москве: я не трону их секреты, которые остались у меня в голове. Пока они не тронут Алину.

Но если с ее головы упадет хоть волос…

Я вспомню всё. И я напишу мемуары, которые станут бестселлером.

Дверь с шипением открылась.

Леманский вышел.

Шмидт остался стоять у остывающей печи.

Он покачал головой.

— Безумец, — прошептал он. — Но чертовски красивый безумец.

Леманский поднялся на поверхность.

Цюрих жил своей жизнью. Трамваи, люди в плащах, запах кофе и шоколада.

Мир, который не знал, что под его ногами только что сгорела история Холодной войны.

Он сел в машину.

Степан вопросительно посмотрел на него в зеркало.

— Пусто, Владимир Игоревич?

— Пусто, Степа. Чистый лист.

Леманский откинулся на сиденье.

Внутри была легкость. Пугающая, звенящая легкость.

Он был мишенью.

Но мишенью, которая двигается быстрее стрелка.

— В шале, — скомандовал он. — Алина ждет.

И найди мне карту.

— Какую? Швейцарии?

— Нет. Мирового океана. С глубинами и течениями.

Мы будем искать новый дом.

Дом, у которого нет адреса.

Машина тронулась, вливаясь в поток.

В пустом кейсе на коленях Леманского лежала только пыль.

Но из этой пыли он собирался создать новую вселенную.

Альпы сияли.

Это было невыносимое, агрессивное сияние. Солнце, отраженное от миллионов тонн снега, било в глаза, проникало под веки, высвечивало каждую пылинку. Мир казался переэкспонированным снимком, где нет теней, только слепящий белый свет.

Алина сидела на террасе шале.

На ней был тот же белый кашемировый костюм, который купил ей Леманский. Она куталась в плед из шерсти викуньи (стоимостью в годовую зарплату советского инженера), но все равно дрожала.

Холод сидел внутри. В костях. В памяти.

Перед ней, на стеклянном столике, лежала стопка газет.

Роберт Стерлинг, верный своему ремеслу, присылал их самолетом каждое утро. Свежая пресса из Нью-Йорка, Лондона, Парижа. Он считал, что шеф должен держать руку на пульсе.

Алина читала.

Она знала английский (дипломатическая академия, спецшкола). Она знала французский.

Она читала жадно, как голодный набрасывается на еду, глотая строчки, не пережевывая смысл, давясь информацией.

THE NEW YORK TIMES:

«ИМПЕРИЯ ЛЕМАНСКОГО: КАК РУССКИЙ ИЗГНАННИК КУПИЛ ГОЛЛИВУД».