— Посмотри на них, Владимир, — прохрипел он. — Свиньи.

Ты кормишь свиней трюфелями.

Зачем?

— Потому что свиньи охраняют ворота, Ричард.

А мне нужно пройти через ворота.

— Ты продал душу, да? — Харрис откусил кусок яблока, хрустнув так, словно перекусил кость. — Ты строишь великое кино на грязных деньгах и шантаже.

Разве так поступают короли?

— Короли поступают так, как нужно для королевства.

Чистоплюи умирают в первой же битве. А я собираюсь выиграть войну.

— Ты не Артур, — вдруг сказал Харрис. Он посмотрел Леманскому прямо в глаза своим безумным, пронзительным взглядом. — Ты Мордред.

Ты тот, кто готов сжечь мир ради своей цели.

— Может быть. — Леманский не отвел взгляда. — Но в моем фильме Мордред спасает королеву.

— Тогда налей мне вина, Мордред. — Харрис протянул пустой кубок. — Я выпью за твою королеву. Надеюсь, она того стоит.

Потому что ты только что превратил этот замок в бордель.

Леманский налил вина.

Вино было красным, как кровь.

— Она стоит больше, Ричард. Она стоит всего этого дерьма.

За столом грянул тост.

— За Короля Артура! За Леманского!

Сенаторы и лорды подняли кубки.

Они пили за человека, который их купил.

Они пили за свою собственную продажность, завернутую в красивую обертку легенды.

Леманский поднял свой бокал. Молча.

Он пил не за них.

Он пил за самолет, который должен взлететь из Шереметьево.

Механизм запущен. Шестеренки смазаны жадностью и страхом.

Осталось дождаться рассвета.

И финальной битвы.

Поле под Глазго больше не было Шотландией. Оно стало чистилищем.

Неделя проливных дождей превратила долину в болото. Но Леманскому этого было мало.

Десять пожарных машин, купленных у муниципалитета Эдинбурга, стояли по периметру, накачивая воду из реки и извергая ее в небо через брандспойты. Искусственный ливень смешивался с настоящим, создавая стену воды, сквозь которую мир казался серым, размытым, нереальным.

Грязь.

Она была главным героем этой сцены.

Не голливудская, аккуратно нанесенная гримерами, а настоящая, жирная, ледяная жижа, замешанная на глине и конском навозе. Она засасывала сапоги по колено. Она пахла могилой.

Тысяча человек стояла в этом месиве.

Массовка.

Леманский отказался от студентов и безработных. Ему нужны были те, кто умеет держать строй и убивать.

Два батальона «Royal Scots» — Королевских шотландцев. Резервисты. Парни, прошедшие Малайю и Корею.

Они стояли в доспехах, выкованных в Питтсбурге, но под ними были шерстяные свитера, пропитанные потом. В руках — тупые, но тяжелые мечи и окованные железом копья.

Орсон Уэллс сидел на высокой деревянной вышке, укрытой брезентом. Его голос, усиленный мегафонами, гремел над полем битвы как глас Господень, уставший от своих творений.

— Слушайте меня, пушечное мясо! — ревел режиссер. — Здесь нет хороших и плохих. Артур мертв внутри. Мордред прав по-своему. Вы убиваете друг друга не за идею. Вы убиваете, потому что это единственный способ согреться!

Я хочу видеть не фехтование. Я хочу видеть бойню. Грязную. Тяжелую. Бессмысленную.

Когда я крикну «Мотор», вы забываете, что у вас есть страховки. Вы звери.

Приготовиться!

Леманский стоял внизу, у первой линии камер.

На нем был защитный костюм пожарного, поверх которого наброшен плащ.

Он проверял пиротехнику.

Это была самая опасная часть плана.

По сценарию, в финале битвы магия Мерлина выходит из-под контроля, и поле боя превращается в огненный ад.

Инженеры КБ заложили сотни зарядов. Бочки с бензином. Фугасы с торфом и магнием.

Это было минное поле.

— Володя, ветер меняется, — Стерлинг, бледный, дернул его за рукав. — Дует прямо на декорации деревни. Если полыхнет — мы не остановим.

— Пусть горит, — Леманский затянул ремень на камере «Arriflex», которую решил держать сам. — Мир горит, Роберт. Почему декорации должны уцелеть?

Вся суть Камлана — это конец света. Апокалипсис.

Мы не можем сыграть это аккуратно.

Он посмотрел на актеров.

Ричард Харрис (Артур) сидел на коне. Он был страшен. Гримеры нанесли ему шрамы, но его собственные глаза были страшнее любого грима. В них была пустота человека, который ведет своих детей на убой.

Кирк Дуглас (Ланселот) стоял пешим. Весь в черной грязи. Его белоснежные доспехи (символ чистоты) были специально изуродованы кузнецами, помяты, испачканы. Он опирался на двуручный меч и тяжело дышал.

Они не разговаривали. Они копили ненависть и боль.

— Камера! — заорал Уэллс. — Мотор!

— Начали!

Земля вздрогнула.

Две лавины людей двинулись навстречу друг другу.

Сначала медленно. Чавканье грязи. Лязг амуниции. Тяжелое дыхание тысячи глоток.

Потом — бег.

Крик.

Низкий, утробный вой, который рождается в животе и рвет связки.

Удар.

Когда армии столкнулись, Леманский почувствовал вибрацию подошвами ботинок.

Это было не кино.

Солдаты-резервисты, подогретые холодом и виски (который выдавали перед съемкой для храбрости), забыли, что это игра.

В ход пошли кулаки, щиты, древки копий.

Звук ударов был тошнотворно реальным. Хруст. Звон. Мат.

Дуглас врубился в строй врагов как танк.

Он не фехтовал красиво. Он рубил.

Он вложил в эти удары всю свою злость на студии, на «черные списки», на годы унижений.

Он бил щитом в лицо каскадеру так, что тот отлетел на три метра в грязь.

Он орал, и слюна летела вперемешку с дождем.

Камера Леманского ловила детали.

Сапог, вдавливающий лицо в жижу.

Рука, судорожно сжимающая сломанное копье.

Глаз лошади, расширенный от ужаса.

Это была «Герника», ожившая в грязи.

— Пиротехника! — скомандовал Леманский в гарнитуру. — Давай!

Серия взрывов.

Земля вздыбилась фонтанами черной земли и огня.

Магний вспыхнул ослепительно-белым светом, прорезая пелену дождя.

Лошади обезумели. Строй рассыпался.

И тут случилось то, чего боялся Стерлинг.

Порыв ветра подхватил огненный шар от взрыва бочки с бензином и швырнул его на деревянные постройки «деревни», стоявшей на заднем плане.

Дерево, пропитанное маслом для фактуры, вспыхнуло мгновенно.

Это был не спецэффект. Это был пожар.

Пламя взметнулось на двадцать метров вверх, гудя как реактивный двигатель.

Жар ударил в спины сражающихся.

— Стоп! — заорал Уэллс с вышки. — Пожар! Остановить съемку! Пожарные, на выход!

Но никто не остановился.

Шум битвы, крики и рев огня заглушили команду.

Люди продолжали драться, думая, что так и задумано. Они были в трансе.

Огонь начал окружать площадку.

Операторская тележка, стоявшая на рельсах ближе всего к огню, накренилась. Грунт поплыл от воды и вибрации.

Тяжелая конструкция рухнула.

Оператор, молодой парень по имени Том, оказался прижат станиной к земле. Прямо на пути огненного ручья, текущего из разбитой бочки.

Он закричал.

Леманский был ближе всех.

Он не думал. Рефлексы фронтовика сработали быстрее разума.

Он бросил свою камеру на кофр (мягко, профессионально — даже в аду нельзя бить оптику) и рванул вперед.

Жар опалил лицо. Брови свернулись. Плащ задымился.

Он подбежал к тележке.

Стальная балка весила сотню килограммов.

— Держись, сынок!

Леманский уперся плечом. Рывок.

В спине что-то хрустнуло. Боль пронзила позвоночник.

Но балка подалась.

— Ползи! — заорал он. — Ползи, мать твою!

Том выполз, волоча сломанную ногу.

К ним уже бежали пожарные в асбестовых костюмах, заливая пламя пеной.

Леманский оттащил парня в безопасную зону.

Упал на колени, хватая ртом воздух. Легкие горели от дыма.

Вокруг царил хаос.

Массовка разбегалась. Лошади без всадников носились сквозь дым.

Съемка была сорвана.