Казалось бы.

Леманский поднял голову.

И увидел.

В центре площадки, в кольце настоящего огня, который еще не успели потушить, остались двое.

Харрис и Дуглас.

Они не убежали.

Они были настолько глубоко в образе, что реальная опасность стала для них лишь катализатором.

Артур лежал в грязи, опираясь на сломанный меч. Из раны на лбу (настоящей, полученной в свалке) текла кровь, заливая глаза.

Ланселот стоял над ним на коленях. Он отбросил шлем. Его лицо было черным от копоти.

Вокруг них горели декорации. Искры падали на их плечи, но они не стряхивали их.

Леманский понял: это тот самый момент.

Единственный. Неповторимый.

Если он сейчас не снимет это — фильм мертв.

Он забыл про боль в спине.

Он пополз обратно к своей камере.

Она лежала в грязи, но мотор работал. Красная лампочка горела.

Он поднял ее. Тяжелый «Arriflex» на плечо.

Шатаясь, подошел к актерам. Вплотную.

В зону огня.

Жар плавил резину на бленде объектива.

Леманский навел фокус.

Руки дрожали, но кадр стоял как влитой.

— Говори… — прошептал он пересохшими губами. — Говори, Ричард.

Харрис поднял глаза.

В них не было актерской игры. В них была смерть.

— Посмотри… — его голос был тихим, но микрофон-пушка ловил каждое слово. — Посмотри, что мы наделали, Ланс.

Мы хотели построить рай.

А построили костер.

Дуглас плакал.

По-настоящему. Слезы прочерчивали светлые дорожки на черном лице. Его трясло.

Он взял руку Харриса. Грязную, в крови. Прижал к своему лицу.

— Я любил тебя, Артур.

Больше, чем ее. Больше, чем Бога.

Прости меня.

Прости нас всех.

Это была не легенда.

Это был реквием.

Реквием по поколению, которое прошло две мировые войны и стояло на пороге третьей.

По друзьям, которых предали. По любви, которую разменяли на политику.

Харрис уронил голову в грязь. Его тело обмякло.

Дуглас завыл.

Дикий, звериный вой, полный отчаяния, перекрыл треск пожара.

Он поднял лицо к небу, в которое били струи воды, и закричал. Без слов.

Леманский держал кадр.

Он видел, как огонь на заднем плане обрушил стену декорации, подняв сноп искр.

Это был идеальный фон для смерти короля.

— Снято… — выдохнул он, когда пленка в кассете кончилась.

Только тогда он позволил себе опустить камеру.

Силы кончились. Он сел прямо в грязь.

Пожарные наконец прорвались к центру, заливая огонь пеной. Белые хлопья падали на черную грязь, как грязный снег.

К нему подбежал Уэллс.

Режиссер был без шляпы, его халат был забрызган грязью. Он выглядел потрясенным.

— Ты жив? Володя, ты жив?

— Пленку… — прохрипел Леманский. — Забери кассету. Прояви лично. Никому не давай.

— Ты псих, — Уэллс помог ему подняться. — Ты сгорел бы там.

Но… Боже мой.

Я видел это в монитор.

Это… это Шекспир. Нет, это выше. Это жизнь.

К ним подошли Харрис и Дуглас.

Они шатались, поддерживая друг друга.

Харрис сплюнул кровь.

— Если ты скажешь «Еще дубль», русский, я тебя убью этим мечом.

— Дублей не будет, — Леманский вытер копоть с лица. — Король умер. Да здравствует монтаж.

Он посмотрел на поле битвы.

Дымящиеся руины. Стонущие статисты (ушибы, ожоги, переломы — врачи уже работали). Грязь, смешанная с пеной.

Это была картина полного уничтожения.

Но именно из этого уничтожения рождался Миф.

К Леманскому пробился Стерлинг.

— Володя! Страховая компания нас повесит! Убытков на миллион! Декорации сгорели! Три лошади погибли!

— Плевать на лошадей. — Леманский похлопал по камере. — У нас в этой коробке лежит миллиард долларов. И три визы.

Сенатор О’Хара видел этот пожар?

— Видел. Он сидел в шатре. Он в ужасе. Он спрашивал, не настоящая ли это война.

— Отлично.

Страх — лучший мотиватор.

Скажи ему, что если он не добудет визу, я устрою такой же пожар в его карьере.

Скажи ему, что Ланселот уже едет за ним.

Леманский заковылял к машине.

Ему нужно было выпить. Много.

И ему нужно было позвонить в Швейцарию.

Битва при Камлане выиграна.

Теперь оставалась последняя битва. Битва за Алину.

Она была сложнее. Там нельзя было использовать пиротехнику. Там нужно было использовать компромат.

— Степан! — крикнул он. — Готовь самолет.

Мы летим в Цюрих.

Я везу им кино, которое они не смогут забыть.

Лондон. Октябрь 1959 года.

Вечер премьеры.

Площадь Лестер-сквер не была видна. Она исчезла под ковром из зонтов, мокрых плащей и человеческих тел. Двадцать тысяч человек собрались под дождем, чтобы увидеть рождение новой религии.

Фасад кинотеатра «Odeon» пылал.

Огромные неоновые буквы: «EXCALIBUR: AGE OF WOLVES».

И ниже, меньше, но весомее: «A LEMANSKY PRODUCTION».

Это был не просто показ. Это была коронация.

Полиция не справлялась. Конные констебли, с трудом сдерживая лошадей, пытались создать коридор для лимузинов. Вспышки фотоаппаратов сливались в одну сплошную, ослепительную молнию, от которой слезились глаза. Казалось, что в центре Лондона взорвалась сверхновая звезда.

Владимир Леманский вышел из «Rolls-Royce Phantom».

На нем был черный смокинг, сшитый на Сэвил-Роу, но сидел он на нем как доспех. Белая рубашка, черная бабочка. Никаких украшений, кроме простых стальных часов «Полет» на запястье.

Рев толпы ударил в уши физической волной.

— ЛЕ-МАН-СКИЙ! ЛЕ-МАН-СКИЙ!

Они не звали актеров. Они звали Создателя. Того, кто продал им право на бунт и мечту о справедливости.

Он шел по красной дорожке.

Слева шел Кирк Дуглас — сияющий, вернувший себе статус полубога. Справа — Ричард Харрис, уже пьяный, в расстегнутой рубашке, посылающий воздушные поцелуи и средние пальцы одновременно. Чуть позади плыл Орсон Уэллс, похожий на дирижабль в бархатном плаще.

Леманский улыбался. Той самой улыбкой волка, которую они репетировали.

Он пожимал руки. Он кивал герцогу Эдинбургскому, который ждал в фойе.

Но внутри него была ледяная пустыня.

Весь этот шум, этот блеск, эти миллионы долларов (предпродажи билетов уже окупили бюджет трижды) были лишь дымовой завесой.

Декорацией для одной-единственной встречи.

Фильм начался.

Зал погрузился в темноту.

Экран ожил.

Первый кадр: крупный план глаза, в котором отражается горящий Рим. Голос Уэллса: «Когда закон умирает, рождается легенда…»

Зрители замерли. Они перестали дышать.

Леманский не стал смотреть.

Он тихо встал и вышел из королевской ложи, шепнув Стерлингу: «Держи оборону».

Он прошел по пустым коридорам кинотеатра, мимо охраны, которая вытягивалась в струнку при виде его тени.

Вышел через черный ход.

Там, в переулке, где пахло мокрым кирпичом и мусорными баками, его ждала обычная черная «такси-кэб».

Он сел на заднее сиденье.

— Отель «Claridge’s».

Люкс 212.

Тишина здесь была плотной, дорогой, ватной. Ни звука с улицы. Только тиканье напольных часов.

Леманский сидел в кресле. Перед ним на столике стоял стакан воды.

Он ждал.

Ровно в 21:00 в дверь постучали.

Три коротких удара.

— Войдите.

Дверь открылась.

Вошел человек.

Он был настолько незаметным, что глаз скользил по нему, не задерживаясь. Серый костюм, серое пальто, лицо без особых примет. Возраст — от сорока до шестидесяти.

Господин Шмидт.

Посредник. Человек из Женевы. Тот, кто передает послания между Кремлем и Белым домом, когда «красный телефон» слишком горяч.

— Добрый вечер, мсье Леманский, — голос Шмидта был сухим, как осенний лист. — Поздравляю с триумфом. Говорят, королева в восторге. Ватикан в ярости. Это успех.

— Мне не нужны рецензии, Шмидт. Садитесь.

Шмидт сел. Положил на колени портфель.

— Я пришел, потому что вы просили. Но боюсь, вы тратите мое время. И свое.