— О, коньяк. Ты знаешь, как ублажить старика.

Что значит «не только меч»?

— Вы великолепны в кадре, сенатор. — Леманский налил янтарную жидкость. — Уэллс говорит, у вас природная харизма. Камера вас любит.

Я хочу расширить вашу роль.

В финальном монтаже у вас будет монолог. Сцена Совета. Вы произнесете речь о мудрости силы. О том, что меч нужен не для войны, а для мира.

Вся Америка увидит вас. Крупным планом. В героическом свете.

Это лучше, чем любая предвыборная агитация. Вы станете символом нации.

Сенатор замер с бокалом у рта.

Политическое чутье, отточенное годами интриг, пробилось сквозь алкогольный туман.

— Монолог? В блокбастере?

Это… это щедро, Владимир. Очень щедро.

Сколько это будет мне стоить?

— Ни цента.

Наоборот.

Леманский открыл папку.

Внутри лежал чек.

Сумма была вписана аккуратным почерком. Пятьдесят тысяч долларов.

«Пожертвование на развитие демократических институтов».

И учредительные документы «Фонда Артура».

— Я хочу поддержать вашу кампанию, Билл. Я верю в ваши идеалы.

Этот чек — первый взнос. Если вы выиграете выборы — а с моим фильмом вы выиграете — фонд продолжит поддержку. Ежегодно.

О’Хара посмотрел на чек. Потом на Леманского.

Пятьдесят тысяч. Огромные деньги. Легальные. Чистые.

— Ты покупаешь меня, русский? — спросил он, но в голосе не было гнева. Был интерес.

— Я инвестирую в дружбу.

И прошу об одной маленькой услуге.

Услуге, которая ничего вам не стоит, но для меня бесценна.

Сенатор отпил коньяк. Закрыл глаза, наслаждаясь букетом.

— Говори. Если это не ядерные коды, мы договоримся.

— Виза.

Леманский достал из кармана фотографию. Черно-белую. Алина. Снято скрытой камерой в парке Горького три года назад.

— Ее зовут Алина Громова.

Она в Москве. Скорее всего, под домашним арестом или в закрытом санатории КГБ.

Мне нужно, чтобы Госдепартамент выдал ей въездную визу в США. Гуманитарную. Срочную. Категория «выдающийся деятель культуры».

И мне нужно, чтобы вы лично, как глава комитета, позвонили советскому послу в Вашингтоне.

О’Хара открыл глаза. Усмешка сползла с его лица.

— Позвонить Добрынину?

Владимир, ты просишь меня влезть в дела разведки.

Если она под колпаком КГБ, значит, она не просто «деятель культуры».

Это международный скандал. Я не могу рисковать карьерой ради… ради твоей подружки.

— Вы не рискуете карьерой, Билл. Вы ее спасаете.

Леманский наклонился вперед. Тень от гобелена упала на его лицо, сделав его похожим на хищную птицу.

— Посмотрите наверх.

Сенатор поднял голову.

В углу ниши, среди каменной кладки, едва заметно поблескивал объектив.

— Мы пишем звук, Билл. И картинку.

Всегда.

Это моя привычка. Профессиональная деформация.

У меня есть запись нашего разговора пять минут назад. Где вы с восторгом принимаете меч стоимостью в десять тысяч долларов.

У меня есть запись вчерашнего вечера, когда вы в бане, с девочками, которых прислал Стерлинг, рассуждали о том, как «пилите» бюджет Пентагона с «Локхид».

И у меня есть этот чек, который вы уже взяли в руки.

О’Хара дернулся, словно его ударили током. Чек выпал из его пальцев на стол.

— Ты… Ты подставил меня?

Это шантаж! Я уничтожу тебя! Я закрою твой бизнес! Я вышлю тебя из страны!

— Тише, Билл. Вы на съемочной площадке. Не выходите из роли благородного советника.

Леманский накрыл руку сенатора своей ладонью.

Его рука была холодной и тяжелой.

— Никто вас не уничтожит.

Эти записи никогда не увидят свет. Они будут лежать в моем сейфе, в Швейцарии. Рядом с негативами фильма.

Пока мы друзья.

А мы ведь друзья, верно?

Вы получите роль. Вы получите деньги на выборы. Вы станете героем Америки.

А я получу Алину.

Сенатор тяжело дышал. Его лицо побагровело. Вены на шее вздулись.

Он был загнан.

Это был капкан, из которого нельзя вырваться, не отгрызв себе ногу.

Он посмотрел на чек. На коньяк. На меч, висевший у него на поясе.

Он уже взял плату.

Сделка с дьяволом была заключена в тот момент, когда он надел этот шутовской костюм.

— Кто она? — прохрипел он. — Почему она так важна? Она шпионка?

— Она — моя жена. Перед Богом, если не перед законом.

И она — заложница.

Ваш звонок послу — это сигнал. Сигнал Москве, что Америка заинтересована. Что ее судьба — это не внутреннее дело СССР, а вопрос международных отношений.

Хрущев сейчас ищет разрядки. Он не откажет влиятельному сенатору в такой мелочи, как выезд одной женщины на премьеру фильма.

Особенно если вы намекнете, что от этого зависит голосование по торговым кредитам.

О’Хара вытер пот со лба бархатным рукавом.

— Ты страшный человек, Леманский.

Я думал, ты бизнесмен. А ты… гангстер.

— Я Артур, Билл.

Я собираю рыцарей. Иногда их приходится тащить за стол силой. Но когда они садятся… они служат общему благу.

Леманский пододвинул чек обратно к сенатору.

— Берите. Это ваши деньги.

Завтра утром я жду подтверждения, что виза готова.

И готовьтесь к монологу. Уэллс хочет снять его на рассвете.

Вы должны будете говорить о чести.

Постарайтесь быть убедительным.

Сенатор медленно, словно во сне, взял бумажку. Спрятал ее в складках мантии.

Допил коньяк залпом.

— На рассвете… Хорошо. Я сыграю.

Но помни, Владимир. Если это всплывет…

— Если это всплывет, мы оба сгорим. Но я привык к огню. А вы?

Леманский встал и вышел из ниши.

В другом конце зала, у камина, Роберт Стерлинг работал со шведом.

Гуннар Свенсон, дипломат, был трезв и осторожен. Он не брал взяток. Он был идеалистом.

Но у каждого идеалиста есть слабое место.

— Мистер Стерлинг, — говорил швед, глядя на огонь. — Я понимаю вашу просьбу. Паспорт Нансена. Документы беженца. Это возможно. Но Швеция — нейтральная страна. Мы не можем просто так выдать документы гражданке СССР, если она не на нашей территории.

— Гуннар, — Стерлинг улыбался своей самой обаятельной улыбкой. — Мы не просим нарушать закон. Мы просим интерпретировать его.

Посмотрите вокруг.

Стерлинг обвел рукой зал.

— Это не просто кино. Это культурный мост.

Леманский строит мир, где нет границ.

Если вы поможете нам…

Мы предлагаем вам не деньги.

Мы предлагаем вам стать соучредителем Нобелевского комитета нового типа.

Леманский учреждает премию «Экскалибур». За вклад в объединение человечества.

Первая церемония — в Стокгольме.

Вы будете председателем.

Это престиж, Гуннар. Это карьера. Вы станете не просто атташе. Вы станете лицом новой дипломатии.

Швед задумался.

Тщеславие — грех более тонкий, чем алчность.

— Председатель… Это звучит достойно.

Но мне нужны гарантии, что это не политическая игра против Москвы.

— Никакой политики. Только искусство.

Стерлинг незаметно нажал кнопку на микрофоне, спрятанном в петлице. Запись пошла.

На всякий случай.

В Камелоте не доверяли никому.

Леманский вернулся на свое место у колонны.

Пир продолжался.

Сенатор О’Хара, уже пришедший в себя, снова смеялся, обнимая какую-то старлетку из массовки. Он уже вжился в роль продажного рыцаря. Ему было комфортно.

Лорд Кэмпбелл спорил с Уэллсом о налогах.

Архитектор смотрел на них.

Куклы.

Дорогие, влиятельные, опасные куклы.

Он дернул за ниточки, и они заплясали.

Он купил законодательную власть Америки и дипломатию Европы за один ужин.

Потратил двести тысяч долларов и три ящика коньяка.

Дешево.

Цена свободы Алины была неизмеримо выше.

К нему подошел Ричард Харрис.

Актер был все еще в гриме — грязный, со шрамом на щеке. Он не участвовал в банкете. Он стоял в стороне, грыз яблоко и смотрел на гостей с нескрываемым презрением.