— Ты Король, Ричард. — Леманский налил ему еще виски. Полстакана. — Выпей. Это для сугрева.

Ты должен понять сцену.

Это не сказка.

Артур идет по льду не потому, что так написано в сценарии.

Он идет, потому что ему больше некуда идти.

За спиной — варвары. Впереди — смерть.

Меч — это не приз. Это проклятие.

Тот, кто возьмет его, обречен на вечную войну.

Ты не хочешь его брать. Ты боишься его. Но ты должен.

Харрис выпил. Скрипнул зубами.

— Ты садист, Леманский. Ты русский садист.

— Искусство требует жертв.

Леманский взял его за плечо. Жестко.

— Пошел. Камера стынет.

Харрис вышел на лед.

Ступни мгновенно побелели. Пар изо рта вырывался клубами.

Прожекторы ударили ему в лицо, ослепляя.

Тишина. Только гул генераторов и треск льда под ногами.

— Мотор! — крикнул Уэллс.

Харрис пошел.

Он не играл. Ему было больно. Реально больно. Каждый шаг обжигал холодом. Он спотыкался, падал, раздирая колени об острые края льдин.

Он полз последние метры.

Слезы текли по лицу и замерзали на щеках.

— Проклятье… — шептал он. — Будь проклят этот холод. Будь проклят этот мир.

Он добрался до глыбы.

Меч торчал из нее, как крест на могиле.

Харрис схватился за рукоять.

Металл прижег ладони холодом.

Актер закричал. Крик боли, переходящий в рык.

Он потянул.

Меч не поддавался. Он был вморожен намертво.

По сценарию лед должен был треснуть от пиропатрона.

Леманский кивнул пиротехнику.

Взрыв.

Глухой, подледный удар.

Глыба раскололась.

Во все стороны полетели осколки, сверкая в свете прожекторов как бриллианты.

Харрис, потеряв равновесие, упал на спину, но меч не выпустил.

Он поднял его.

Лезвие поймало луч прожектора.

Вспышка.

Ослепительный блик пробежал по металлу, ударил в камеру, засвечивая оптику.

Харрис лежал на льду, прижимая к груди кусок титана, и хохотал.

Истерично, страшно.

— Я достал его! Я достал эту суку!

— Снято! — заорал Уэллс. — Одеяла! Спирт! Быстро!

К актеру бросились ассистенты. Его завернули в шубы, потащили в тепло.

Леманский остался стоять у монитора.

Он перематывал пленку. Смотрел дубль.

Крупный план лица Харриса в момент, когда лед взорвался.

В глазах ирландца было не торжество. Там был ужас человека, который понял, что теперь он не принадлежит себе.

Он принадлежит Мечу.

— Это гениально, — прошептал Уэллс, подходя сзади. — Володя, ты выжал из него душу. Он будет нас ненавидеть, но он получит «Оскар».

— Мне не нужен «Оскар», Орсон.

Леманский смотрел на экран, где застыл кадр с сияющим лезвием.

— Мне нужен маяк.

Этот свет… Его увидят.

В Вашингтоне. В Лондоне. В Москве.

Они увидят, что мы достали оружие. И что мы готовы его применить.

К ним подошел Петр Ильич.

— Владимир Игоревич. Звонили из Лондона.

Стерлинг передал. Сенаторы подтвердили прилет. Завтра они будут здесь.

Банкетный зал готов.

— Отлично. — Леманский оторвался от экрана. — Сцена первая снята. Переходим к сцене второй.

«Аукцион душ».

Готовьте вино, Петрович. И приготовьте микрофоны.

Завтра мы будем снимать не кино. Мы будем снимать компромат.

Рыцари Круглого Стола едут в Камелот, чтобы продать свою честь. И мы купим ее оптом.

Он повернулся к строящемуся замку.

В свете прожекторов гранитные стены казались неприступными.

Флаг КБ «Будущее» — глаз в треугольнике на черном фоне — уже развевался над главной башней, трепеща на ледяном ветру.

Империя обрела столицу.

Теперь предстояло наполнить ее подданными. Или заложниками.

Леманский закурил, пряча огонек в ладонях.

Руки все еще помнили холод Тинтагеля. Но теперь в них было тепло власти.

Опасное тепло.

Завтра он сядет за стол с людьми, которые правят миром, и заставит их играть по своему сценарию.

Экскалибур вынут из ножен.

Назад дороги нет.

Большой Зал Камелота не был декорацией. Он был храмом чревоугодия и власти, построенным на костях шотландских скал.

Стены из дикого гранита, закопченные дымом от факелов. Потолок, теряющийся в темноте, где, кажется, гнездились летучие мыши. Огромный камин, в жерле которого ревело пламя, пожирая целые стволы вековых сосен. Жар от огня накатывал волнами, смешиваясь с холодом, идущим от каменного пола, создавая сквозняк, от которого шевелились гобелены с драконами.

Воздух был густым, почти осязаемым.

Пахло жареным мясом — на вертелах шипели туши кабанов и оленей, истекая жиром в огонь. Пахло дорогим вином, пролитым на дубовые столы. Пахло воском, потом и, едва уловимо, страхом.

Смесь ароматов средневекового пира и современного политического заговора.

За длинным П-образным столом сидели люди.

С точки зрения камеры, это были рыцари. Благородные мужи в бархатных камзолах, с тяжелыми золотыми цепями на шеях, с кубками в руках.

С точки зрения реальности, это был срез мировой элиты, купленной оптом.

Сенатор Уильям «Билл» О’Хара, председатель подкомитета по вооружениям Сената США. Человек, от подписи которого зависели миллиардные контракты Пентагона. Сейчас он был облачен в пурпурную мантию, на пальцах сверкали перстни с рубинами (реквизит, но камни настоящие).

Лорд Элистер Кэмпбелл, член Палаты пэров, влиятельный лоббист в британском парламенте. Играл королевского казначея.

Гуннар Свенсон, атташе посольства Швеции, человек, решающий деликатные вопросы нейтралитета.

Банкир из Цюриха, имя которого знали только налоговые службы (и то — вымышленное).

Леманский не сидел за столом.

Он стоял в тени, у колонны, наблюдая за этим спектаклем.

На нем был смокинг. Единственный человек в современной одежде в зале, полном ряженых. Это подчеркивало его статус. Он не был участником карнавала. Он был его хозяином.

— Мотор! — рявкнул Орсон Уэллс.

Режиссер восседал на возвышении, похожем на трон.

— Смейтесь! — орал он в мегафон. — Вы — победители! Вы только что разбили саксов! Вы делите добычу! Я хочу видеть жадность! Я хочу видеть похоть!

Сенатор, хватайте мясо руками! Забудьте про вилку! Вы варвар, черт побери!

О’Хара, пьяный от вина и атмосферы, вгрызся в ножку фазана. Жир потек по его двойному подбородку. Он расхохотался — громко, фальшиво, но с тем оттенком вседозволенности, который дает только абсолютная власть.

Камеры «Arriflex», замаскированные под элементы декора, бесшумно фиксировали каждое движение.

Леманский сделал знак Стерлингу.

Пиарщик, одетый пажом (по приказу Уэллса), подбежал, звеня подносом.

— Приведи ко мне Билла. В перерыве.

— Он уже теплый, Володя. Он в восторге. Говорит, что это лучше, чем инаугурация президента.

— Он еще не знает цены билета. Зови.

Перерыв объявили через двадцать минут.

Уэллс, недовольный светом, пошел орать на осветителей.

Гости расслабились, но не выходили из образов. Им нравилось быть лордами. В этом было что-то архетипическое — сбросить серые костюмы и почувствовать тяжесть меча на поясе.

Сенатор О’Хара, вытирая руки о бархатную скатерть, подошел к Леманскому.

Он шатался. Глаза блестели.

— Владимир! — прогудел он. — Ты гений! Чертов гений!

Я чувствую себя… живым. В Вашингтоне мы все мертвецы. Бумаги, интриги, пресса… А здесь!

Он хлопнул ладонью по эфесу меча.

— Сталь! Настоящая сталь! Я хочу забрать его домой. Повешу в кабинете. Пусть демократы боятся.

Леманский улыбнулся. Тонко.

— Меч ваш, Билл. Это подарок.

Клинок из дамасской стали, рукоять инкрустирована гранатами. Работа лучших мастеров Питтсбурга.

И не только меч.

Леманский жестом пригласил сенатора в нишу, скрытую за гобеленом.

Там стоял небольшой столик. Бутылка коньяка «Louis XIII». Два бокала.

И папка.

О’Хара плюхнулся в кресло, с трудом расправляя складки мантии.