Я начала метаться по комнате. Тесный корсет душил меня. Мне хотелось сорвать его, разорвать платье, вырваться из этой каменной клетки.

— Я всё сделала правильно… — я задыхалась, хватая ртом холодный воздух. — Правила… есть правила. В столице за такое…

— В столице тебя бы боготворили за такую твердость, — подхватила Мелисса, следуя за мной тенью. — Ты — истинная де Грейс. Это они не правы, Эсси. Это они не доросли до твоего величия. Они пытаются сломить тебя, заставить чувствовать вину за то, что ты требуешь уважения. Не поддавайся.

— Но мне страшно! — я остановилась перед камином, в котором догорали дрова. — Мне страшно, Лисса! Все ненавидят меня. Кейран… он ведь может расторгнуть помолвку? Что тогда? Отец… долги… мы окажемся на улице!

Паника накрыла меня с головой. Я видела всё: долговую тюрьму, позор, шепотки за спиной в столице. «Та самая де Грейс, которую выгнали даже северные „варвары“».

— Он не расторгнет помолвку, — голос Мелиссы стал жестче. — Ему нужны твои подписи и твое имя не меньше, чем нам его золото. Он просто наказывает тебя, как ребенка. Потерпи. Завтра он остынет.

Я подошла к письменному столу, заваленному бумагами. Счета, письма… всё это теперь казалось насмешкой. Мой взгляд упал на массивную вазу — уродливое творение местных мастеров, тяжелое, из темного камня с грубой резьбой. Она раздражала меня с самого первого дня. Она была воплощением этого дома: холодная, неуклюжая и чужая.

— Он не остынет, — прошептала я. — Он никогда не забудет мне Гретту.

Внутри что-то оборвалось. В порыве слепого отчаяния я резко взмахнула рукой, желая смести проклятые бумаги со стола, но задела камень.

Грохот удара о пол прозвучал как пушечный выстрел. Ваза разлетелась на десятки острых, неровных осколков, разбрызгивая воду и увядшие цветы по ковру.

Я застыла, прижимая руку к груди. Тишина, наступившая после грохота, звенела в ушах.

Не прошло и секунды, как дверь в комнату распахнулась. На пороге стояли две горничные, привлеченные шумом. Их глаза расширились при виде осколков и меня, стоящей посреди разгрома с искаженным лицом и трясущимися руками.

Я открыла рот, чтобы объяснить, что это случайность, что я просто хотела убрать бумаги…

Но Мелисса оказалась быстрее. Она бросилась к горничным, раскинув руки, словно преграждая им путь, и её голос задрожал от испуга:

— О, пожалуйста, не смотрите! Уходите, прошу вас! Сестре дурно! Она… она не хотела ничего бросать!

Горничные переглянулись.

— Бросать? — переспросила одна из них, глядя на тяжелые осколки камня у моих ног с нескрываемым ужасом.

— Да уходите же! Она просто очень расстроена! — продолжала причитать Мелисса, оглядываясь на меня с выражением мученического сострадания. — Просто нервное! Я сейчас дам ей успокоительного, не волнуйтесь.

Я стояла в абсолютной растерянности, понимая что даже сейчас меня неправильно поймут. Воздух застрял в горле.

— Нам прислать лекаря, миледи? — сухо спросила старшая горничная, обращаясь к Мелиссе, словно я была недееспособна или опасна.

— Нет-нет, я сама справлюсь! — замахала руками Мелисса, буквально выталкивая их за дверь. — Просто оставьте нас. И умоляю, не говорите об этом герцогу, мы не хотим беспокоить его из-за пустяка.

Горничные присели в коротком книксене и поспешно вышли, плотно закрыв дверь. Я знала, что через пять минут весь замок будет знать: невеста герцога в бешенстве швыряет каменные вазы в припадке злобы.

Я опустилась на стул, закрывая лицо руками. Мелисса тут же оказалась рядом, обнимая меня за плечи.

— Тише, Эсси, тише. Все образумится. Кейран разглядит в тебе все твои достоинства, ему нужно немного времени.

Я всхлипнула, прижимаясь к сестре. У меня не было сил спорить. Я чувствовала себя загнанным зверем, и теплые объятия Мелиссы были единственным безопасным местом в этом враждебном мире.

— Я ненавижу этот дом, — прорыдала я в её плечо. — Я хочу домой. Лисса, давай уедем!

— Ш-ш-ш… скоро всё закончится, — шептала сестра, нежно поглаживая мои растрепанные волосы. — Ты же знаешь, что мы не можем просто уехать, у тебя есть долг.

Она баюкала меня, как ребенка, и я вцепилась в её платье, словно утопающий в единственный обломок корабля. Лисса всегда была моим единственным спасением, моим щитом от мира, который отказывался меня принимать.

Я отчетливо вспомнила тот день, когда мне было восемь лет, а Лиссе едва исполнилось семь. Отец впервые привел нас с матерью в свой дом — тогда я была лишь внебрачной дочерью, постыдной тайной, которую вдруг выставили на свет.

Я помнила холодные взгляды слуг и шепот за дверями, и только Мелисса тогда не отвернулась. Она первой подошла ко мне, маленькой и напуганной, и назвала сестрой еще до того, как отец официально узаконил брак и признал меня своей дочерью.

С того самого дня она стала моим якорем. Её спокойствие, её ровное сердцебиение и уверенные руки всегда были моей единственной защитой от любой бури. Я чувствовала, как её тепло медленно вытесняет холодный ужас, и понимала: пока она рядом, я не одна. Без её любви и поддержки я бы сломалась еще много лет назад, так и не доехав до этого проклятого Севера.

Обед мы пропустили. Никто не позвал нас к столу, а спускаться самой, после того как вчера я, по мнению всего замка, в припадке безумия разбила вазу и едва не покалечила горничных, у меня не хватило духа. Голод скручивал желудок холодным узлом, но стыд держал меня в комнате надежнее любого замка.

Я сидела за бюро, с остервенением черкая грифелем по плотной бумаге. Линии выходили ломаными, резкими, как мои мысли. Я не писала письмо и не рисовала — я просто заштриховывала пустоту, пытаясь заглушить грохот разбитого камня, который все еще стоял в ушах. Грифель крошился, оставляя на пальцах черные следы, похожие на сажу.

Мелисса стояла у окна, спиной ко мне. Её силуэт на фоне свинцового северного неба казался неестественно неподвижным. Она смотрела во двор так долго, что мне начало казаться, будто она превратилась в статую.

— Дождь закончился, — наконец произнесла она, не оборачиваясь. Её голос прозвучал слишком громко в этой душной тишине.

— И что? — буркнула я, с силой надавливая на грифель. Кончик с треском сломался.

— Мы не можем сидеть здесь вечно, Эсси, — Мелисса повернулась. На её лице играла легкая, ободряющая улыбка, которая совершенно не вязалась с моим настроением. — Мы пропустили завтрак и обед. Если мы не выйдем из комнаты, слуги решат, что ты опасна. Или что ты стыдишься.

— Я и стыжусь, — прошептала я, глядя на испачканные пальцы. — Ты видела глаза тех горничных? Они думают, я сумасшедшая.

— Они думают то, что им положено думать, — мягко, но настойчиво произнесла сестра. — Ты просто расстроена. Это простительно. Но нам нужно развеяться. Здесь душно, пахнет пылью и… отчаянием. Пойдем в сад?

— В сад? — я недоверчиво посмотрела на окно. — Там грязь и холод. И люди.

— Я видела крытую галерею, ведущую к зимнему саду, — Мелисса подошла ко мне и забрала из моих рук остаток карандаша. — Горничная говорила, что покойная герцогиня выращивала там какие-то уникальные розы. Говорят, они цветут даже в снегу. Представляешь? Немного красоты нам сейчас не помешает. Идем, Эсси. Тебе нужно вдохнуть свежего воздуха, иначе ты совсем зачахнешь над этой бумагой.

Я не хотела никуда идти. Я хотела зарыться в одеяло и лежать так до тех пор, пока Кейран не придет с извинениями — или с приказом о моем изгнании. Но отказать Мелиссе, которая смотрела на меня с такой надеждой и заботой, я не могла. Она была единственной, кто не шарахался от меня.

Мы оделись потеплее — я выбрала шерстяную накидку с меховой оторочкой, Мелисса закуталась в пушистую шаль — и вышли в коридор.

Замок встретил нас тишиной. Но это была не спокойная тишина спящего дома, а напряженное молчание затаившегося зверя.

На лестнице нам встретилась служанка с охапкой белья. Увидев меня, она побледнела, вжалась в стену и опустила глаза, словно боялась, что я прямо сейчас наброшусь на неё. Я почувствовала, как щеки заливает краска. «Безумная невеста» — вот кто я теперь для них.