— Стойте! — раздался звонкий, полный боли голос.

Толпа зароптала, но никто не возразил. Ко мне бежала Мелисса. Она была бледна, её волосы растрепались, а по щекам текли слезы.

— Дайте мне проститься! — кричала она, расталкивая стражников. — Пожалуйста! Она моя сестра!

Кейран медленно кивнул, давая безмолвное разрешение.

— Лисса… — выдохнула я с холодным презрением. Я смотрела на её слезы и видела лишь дешевый театр. Она пришла не прощаться. Она пришла насладиться финалом своей постановки.

Я не сделала ни шагу ей навстречу. Я хотела лишь одного — чтобы она убралась и перестала разыгрывать этот отвратительный спектакль перед моей смертью.

Удар пришелся в спину. Тяжелый, безжалостный удар грубой рукой между лопаток вышиб из меня дух. Я рухнула на колени, прямо в грязь, больно ударившись о камни.

— На колени перед будущей герцогиней! — рявкнул стражник.

Я задохнулась от боли, глотая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.

— Что вы делаете? Не нужно с ней так, она вовсе не так ужасна.

Герцогиней…

Она смахнула меня с доски, как шахматную фигурку.

Мягкие руки обхватили меня. Мелисса упала на колени прямо передо мной, в ту же грязь, не жалея своего платья. Она крепко прижала меня к себе, обхватив за плечи так, что её лицо оказалось совсем рядом с моим, у самого виска. Я чувствовала не тепло, а стальную хватку капкана. Я попыталась отстраниться, вырваться из этих лживых объятий, но она держала меня крепко, не давая пошевелиться.

— Тише, тише, моя родная, — зашептала она громко, для публики, и её слезы капали мне на лицо. — Всё хорошо. Я здесь. Я с тобой до самого конца.

Я зашипела от омерзения, но сил бороться не было.

— Убери от меня свои грязные руки, лживая…

Она наклонилась ниже, так, чтобы её губы коснулись моего уха. Со стороны это выглядело как прощание двух любящих сестер, трагическая сцена, от которой у многих в толпе навернулись слезы.

— Я знаю, что ты меня ненавидишь, — прошептала она.

И вдруг её тон изменился. Исчезла дрожь, исчезла слезливость. Голос стал сухим, жестким и бесконечно ядовитым.

— Наивная дура, — выдохнула она мне в самое ухо, и каждое слово вонзалось в мозг, как игла. — Ты так ничего и не поняла. Тебя никто не спасет.

Я замерла в её объятиях.

— Что? — просипела я.

— Я столько сил и времени потратила, чтобы тебя никто не любил. Ни прислуга дома, ни здесь. Ты никому не нужна.

Слова сестры сорвали с моих глаз пелену. Внезапно всё встало на свои места, складываясь в жуткую, безупречную мозаику.

Я вспомнила наши приемы в столице. Я стояла у стены, прямая, как струна, в идеально подобранном платье, с лицом, которое художники называли безупречным. Но гости обходили меня стороной, словно я была прокаженной, и несли свои улыбки и комплименты ей — Мелиссе. «Серой мышке» с мягким голосом и опущенными ресницами.

Я годами ломала голову: что со мной не так? Почему отец морщился, глядя на меня, но таял от одного её взгляда? Почему гувернантки наказывали меня за малейшую провинность, а ей прощали всё?

Я чувствовала себя голодным псом, которого пинают все прохожие. И каждый раз, когда я выла от одиночества и холода, появлялась она. Моя добрая, святая сестра. Она обнимала меня, гладила по голове и шептала: «Бедная моя Эсси. Они тебя не понимают. Ты слишком сложная для них, но я тебя знаю и никогда-никогда не отвернусь».

Я пила эти слова, как воду в пустыне. Я цеплялась за неё, как утопающий за обломок мачты, веря, что она — мой единственный щит от жестокого мира.

А щит оказался кинжалом.

Теперь я видела это ясно, как наяву: как наклоняется к уху отца перед ужином после очередной моей истерики, которая была связана с отсутствием внимания окружающих, и сокрушенно вздыхает: «Эстелла сегодня снова не в себе, папенька, простите её резкость». Как лебезит перед слугами после моего неуклюжего движения и разбитого бокала «Она не специально, просто слишком резко рукой взмахнула, извините».

Она не утешала меня. Она методично, капля за каплей, вливала яд в уши каждому, кто мог бы ко мне приблизиться, выстраивая вокруг меня стену отчуждения. А потом приходила в эту тюрьму, которую сама же и построила, чтобы насладиться моей беспомощностью и благодарностью за крохи её фальшивой любви.

Я была не сложной. Я была оклеветанной.

— Спасибо за мужа, сестренка, — прошелестела она, и я почувствовала, как её губы растягиваются в улыбке. — Ты расчистила мне дорогу идеально. Гретта, Рейнар… ты убрала всех, кто мог мне помешать, сделала меня идеальной в глазах Кейрана и прислуги. А теперь уберешься и сама.

Мир вокруг меня пошатнулся и рухнул. Не плаха, не топор палача, а эти слова убили меня в то самое мгновение.

— Передавай привет папе, — просто добавила она, продолжая гладить меня по голове для публики. — Скажи ему, что его младшая дочь оказалась умнее старшей.

Она резко отстранилась, и на её лице снова была маска безутешного горя.

— Прощай, сестра! — выкрикнула она громко, чтобы слышал Кейран. — Я буду молиться за твою душу!

Она вскочила и, закрыв лицо руками, побежала прочь, к помосту, где её уже ждал Кейран, готовый утешить несчастную девушку.

Я осталась стоять на коленях в грязи. Но пустота внутри, которая, казалось, поглотила меня целиком, вдруг начала заполняться чем-то тяжелым, темным и обжигающе холодным. Ненавистью. Чистой, кристаллизованной ненавистью, которая вытеснила слезы.

Стражники подхватили меня под руки и потащили наверх, к плахе. Я не сопротивлялась, но и не обмякла в их руках. Я переставляла ноги сама, чувствуя каждый шаг, каждый удар сердца, который отсчитывал последние мгновения этой жалкой, обманутой жизни. Когда мою голову грубо прижали к деревянному брусу, я не закрыла глаза.

Я смотрела. Я впитывала эту картину, чтобы выжечь её на изнанке своих век. Чтобы забрать её с собой во тьму.

Мелисса стояла рядом с герцогом. Кейран обнимал её за плечи, защищая от ледяного ветра, а она прижималась к нему — такая хрупкая, такая невинная, такая… торжествующая. Она украла мою жизнь. Она украла мое будущее. Она убила меня чужими руками, оставшись чистой.

В этот миг я не хотела покоя. Я не хотела прощения. Я хотела только одного — вернуться. Вернуться и заставить их захлебнуться собственными ложью, неверием, неведением. Вернуться и стать тем самым чудовищем, которое они во мне увидели.

Палач поднял меч.

В последний миг я встретилась взглядом с Мелиссой. Она опустила платок. И улыбнулась — уголком губ, едва заметно, только для меня.

Я улыбнулась ей в ответ сухими губами. Пусть она помнит меня такой. Пусть помнит это обещание вернуться и отомстить в моем взгляде.

Удар.

Тьма.

Резкий, судорожный вдох обжег легкие.

Воздух был горячим, тяжелым, пропитанным ароматами дорогих духов, воска и жареного мяса.

Я распахнула глаза.

Вместо серого неба и плахи надо мной сияла огромная хрустальная люстра, отражаясь в сотнях зеркал. Вместо траурной тишины в уши ударил гул голосов и звуки скрипок.

Я стояла посреди Императорского дворца. Живая.

Ноги, которые минуту назад не чувствовали опоры, теперь твердо стояли на паркете. На мне было нежно-персиковое платье из лучшего столичного шелка.

— Эстелла, ради всего святого, перестань хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Голос отца прозвучал совсем рядом. Раздраженный, брезгливый.

Я вздрогнула и обернулась. Отец. Маркиз де Грейс. Живой, румяный, полный надежд и того самодовольства, которое всегда его губило. Он одернул манжет камзола и смерил меня холодным, оценивающим взглядом.

— Ты бледна, как полотно, — процедил он сквозь зубы, стараясь сохранять вежливую улыбку для проходящих мимо гостей. — Соберись. Сегодня решается судьба нашего рода, и мне не нужно, чтобы ты своим обморочным видом испортила мне триумф. Выпрями спину.

— Отец… — выдохнула я, всё еще не веря своим глазам. Шея фантомно горела от удара меча.