— Я не предлагаю лишать их мяса, — я почувствовала, как под корсетом начинает нехватать воздуха. — Я предлагаю добавить изысканности. Как будущая хозяйка этого дома, я имею право решать, что будет стоять на моем столе.

В любом благородном доме это было естественным порядком вещей — аксиомой, не требующей доказательств. В столице невеста титулованного дворянина брала ключи от хозяйства в свои руки в тот самый момент, когда её ножка переступала порог дома. Это был не вопрос каприза, а демонстрация готовности нести бремя власти. Покойная матушка учила меня, что дом без присмотра женщины — это корабль без руля, и долг невесты — направить его по верному курсу еще до венчания. Если я позволю слугам и дальше кормить нас едой для лесорубов, я не просто потеряю лицо — я распишусь в собственной никчемности как герцогини.

— Вы еще не хозяйка, — Гретта уперла мощные руки в бока. — Когда станете герцогиней, тогда и будете распоряжаться моими кастрюлями. А пока я готовлю так, как привыкли мои мальчики. Генерал Рейнар особенно ценит мою похлебку. И менять её на соус из травы я не стану — он решит, что я над ним издеваюсь.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Это был не просто спор о еде. Это был открытый бунт. Служанка — пусть и привилегированная — только что указала дочери маркиза на её место. И это место было где-то в районе преддверного коврика.

— Вы позволяете себе лишнее, — мой голос предательски дрогнул. — Вы просто служанка…

— Я та, кто кормила их с пеленок, когда их мать ушла за Грань, — отрезала Гретта, возвращаясь к тесту. — Если вам не нравится северная еда, миледи, кухарка в вашем распоряжении может приготовить вам… суфле. И подать в вашу комнату. Но общий стол останется прежним. Можете жаловаться герцогу, если угодно.

Я развернулась и почти выбежала из кухни, чувствуя, как лицо пылает от унижения. Смешки поварят за спиной хлестнули больнее розг.

Я — леди де Грейс. Я — будущая герцогиня. И меня только что выставили из моей же собственной кухни, предложив обедать в одиночестве, как наказанному подростку.

Добежав до своих покоев, я захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, пытаясь сдержать злые, горячие слезы. В этом доме не было ни одного камня, который бы не желал мне падения. И, кажется, Эшборн-холл уже начал праздновать свою победу.

Мелисса нашла меня через четверть часа. Я сидела на краю кровати, уткнувшись лицом в подушку, и делала вид, что не плачу. Получалось скверно. Подушка была мокрой, а нос распух.

— Эсси? — встревоженный голос сестры прозвучал из-за двери. — Можно?

Я не ответила. Дверь всё равно тихо открылась. Она вошла, прикрыла за собой створку и несколько секунд стояла молча. Я слышала шелест её юбок и мягкие шаги по каменному полу.

Кровать прогнулась, когда она села рядом. Её ладонь легла мне на спину, между лопаток, и начала выводить медленные круги, как в детстве, когда я просыпалась от кошмаров, а матушкина комната была слишком далеко.

— Расскажи, — попросила она.

И я рассказала. Всё. Про кухню, пропахшую салом. Про Гретту, которая смотрела на меня так, будто я муха, севшая на её священное тесто. Про смешки поварят. Про «когда станете герцогиней — тогда и распоряжайтесь». Слова сыпались из меня вперемешку со всхлипами, и я ненавидела себя за каждый из них, но остановиться не могла.

— Она ни во что меня не ставит, Лисса! — я наконец оторвалась от подушки и села, яростно вытирая щёки тыльной стороной ладони. — Никто здесь меня ни во что не ставит! Я для них — пустое место. Хуже — я помеха. Досадная столичная моль, которую терпят, потому что так велят бумаги.

Мелисса молчала, и эта тишина давила. Она полностью сосредоточилась на моем рассказе, замерев со склоненной набок головой, а её медовые глаза блестели в тусклом свете от искренних слез сочувствия.

— Я пыталась, — прошептала я, комкая мокрый край подушки. — Я пыталась быть хозяйкой. Ты же сама говорила — нужно показать характер. Я показала. И что? Дворецкий смотрит на меня как на чуму, слуги шепчутся за спиной, а эта… эта кухарка разговаривает со мной так, будто я нищенка, которая забрела на порог и просит каши!

— Я знаю, — Мелисса взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми и сухими — всегда тёплыми и сухими, в отличие от моих вечно ледяных ладоней. — Я знаю, Эсси. Это несправедливо.

— Несправедливо? — я горько рассмеялась. — Это катастрофа. Если слуги не подчиняются мне сейчас, что будет через месяц? Через полгода? Кейран и так смотрит на меня, как на обузу. Если он узнает, что его собственная кухарка отчитала меня перед поварятами… — я не договорила. Мне не нужно было договаривать. Мы обе понимали, что означает потеря лица в доме, где тебя и так не ждали.

Мелисса вздохнула — глубоко, протяжно, будто приняла на себя часть моей боли. Она отпустила мою руку, встала и подошла к окну. За стеклом моросил дождь, превращая и без того унылый пейзаж в размытую акварель.

— Знаешь, что говорил отец? — спросила она, не оборачиваясь.

Я промолчала. Отец говорил много всего. Половина его изречений привела нас к долговой яме, вторая половина — к репутации, которую теперь приходилось склеивать мне.

— Он говорил: «Бей первого, кто посмеет оскалиться», — Мелисса обернулась, и в её глазках, обычно таких мягких, мелькнуло что-то твёрдое. — Ты попыталась, Эсси. Ты сделала замечание дворецкому. Но этого мало. Замечание — это щелчок по носу. Они его даже не почувствовали. Им нужно что-то посерьёзнее.

— Что ты имеешь в виду? — я насторожилась.

Мелисса вернулась ко мне и села. Её голос стал тише, доверительнее.

— Эта Гретта, — начала она, медленно, словно подбирая каждое слово. — Ты сказала, что она здесь двадцать лет. Что она кормила братьев с пелёнок, нянчила их, когда умерла герцогиня. Для всей прислуги она — столп. Центр. Та, вокруг которой вертится весь дом. Понимаешь, что это значит?

— Что у меня нет шансов, — буркнула я.

— Что пока она здесь, ты всегда будешь на втором месте, — поправила Мелисса. — Неважно, что ты скажешь или сделаешь. Неважно, сколько реверансов ты разучишь. Они будут слушать её, а не тебя. Потому что она — своя, а ты — чужая. И останешься чужой до тех пор, пока главная женщина в этом доме — не ты.

Я уставилась на сестру, чувствуя, как внутри медленно разгорается что-то тёмное.

— Что ты предлагаешь, — насторожилась я.

— Уволить её, — Мелисса произнесла это так спокойно, будто речь шла о замене скатерти. — Показательно. При всех. Пусть каждый слуга в этом замке увидит, что произошло с той, кто посмела перечить будущей герцогине. Одного раза будет достаточно, Эсси. Одного. После этого ни один лакей, ни одна горничная не осмелятся даже подумать о неповиновении.

Мне стало холодно. По-настоящему холодно, хотя камин напротив кровати исправно дышал жаром.

— Она старая женщина, Лисса. Она здесь всю жизнь…

— Именно поэтому, — Мелисса сжала мою ладонь. — Именно поэтому это сработает. Если бы ты уволила какого-нибудь мальчишку-конюха, никто бы и глазом не моргнул. Но Гретта — это символ. Убери символ — и стена рухнет. Это не жестокость, Эсси. Это необходимость. Ты думаешь, покойная герцогиня стала хозяйкой этого дома, раздавая всем улыбки и комплименты?

Я хотела возразить. Хотела сказать, что увольнять пожилую женщину, которая кормила моего будущего мужа с младенчества, — это не «демонстрация силы», а верный способ нажить себе смертельного врага в лице всей прислуги. Хотела сказать, что Кейран будет в ярости, а Рейнар… я даже думать не хотела, что сделает Рейнар.

Но потом я вспомнила лицо Гретты. Её спокойное, незыблемое превосходство. «Вы ещё не хозяйка». И смешки за спиной. И взгляд Кейрана за ужином — оценивающий, разочарованный. И Рейнара с его «пустышками в шелках».

Если я проглочу это — я проглочу всё. И через год меня отправят обратно в столицу, к горе неоплаченных счетов и руинам фамильного поместья, с клеймом отвергнутой невесты на лбу.