Матвей остался в тишине. Скоро всё выяснится. И если Варвара не простая смертная — значит, у него есть все основания забрать её душу любым способом.

Управление распределения душ буквально гудело — не от голосов, нет, тут редко кто повышал тон. Но воздух был насыщен тревогой и напряжением, словно каждая тень на стене знала больше, чем жнецы. Свет в коридорах тускло мерцал, колыхаясь от перебоев магии — такие случались, когда система сбивалась с ритма. А сегодня она явно сбилась.

Матвей Могилов сидел за рабочим терминалом уже третий час, не шевелясь, будто врос в кресло. Экран заливал лицо бледным, мертвенным светом, а на лице Могилова медленно крепло раздражение. Перед ним снова и снова всплывало одно и то же досье:

Шкалина Варвара Моревна. Дата рождения, фото — огненно-рыжие волосы, дерзкий прищур, бледная кожа, будто нарочно созданная для света свечей. И — ни одного нормального объяснения.

— Танцы… отличница… институт… программист, — бормотал Могилов себе под нос, водя пальцем по экрану, словно хотел соскрести лишнее и добраться до сути.

И вот снова имя: Карамазов Андрей.

Он щёлкнул по нему, и справка развернулась.

— О, чёрт… Бармен не врал. Ему действительно отрезали руки. — Он откинулся на спинку кресла, потирая лицо. — Кто вообще в этой жизни заслуживает, чтобы в отместку отрезали руки?

На миг задумался, прикусил губу.

— Может, кроме меня, конечно…

Он сделал глоток кофе — жидкость оказалась холодной и горькой. Чашка была пуста. Он раздражённо фыркнул, бросив взгляд на логотип клуба:

«МотоКотики».

— Ну просто великолепно, — выдохнул он. — Варвара Моревна из «МотоКотиков». Вот теперь всё встало на свои места. Адская бездна, храни меня.

В это время двери отдела распахнулись, и внутрь грациозно вошла Марго. Как всегда — будто сошла с обложки глянца, в безупречном костюме и с идеальной укладкой. Даже клубы черного дыма, из которых она материализовалась, казались парфюмерными облаками.

— У нас проблема, — объявила она, не приближаясь, словно не желая пачкать каблуки о чужой хаос.

— Только не говори, что Варвара сбежала, — пробормотал Матвей, не отрываясь от экрана.

— Нет. Художник. Душа не вернулась.

Он наконец-то взглянул на неё. Медленно.

— Что значит — не вернулась?

— Исчезла. Как будто оборвался маршрут. Ушёл — и всё. Мы поймали последнюю сигнатуру смерти, а дальше пустота. Полная. Ни перехода, ни следа, ни реверса. Словно он и не умирал.

Матвей встал. Крупно, мощно, как зверь, почуявший неладное.

— Кто дежурил?

— Галина. Всё по протоколу, к ней не придерёшься. Да и с такой косой, сам знаешь, ничего не ускользает.

— Прекрасно, — процедил он, сжав переносицу. Голова болела так, будто её зажали в тисках. — Я сам с этим разберусь. Заодно и проветрюсь.

Он шагнул к зеркалу, встроенному в одну из стен — заколдованному порталу для экстренных перемещений.

Поверхность задрожала, затрепетала, будто в неё бросили камень.

— Матвей… — позвала Марго, мягко, как кошка, ступающая по клавишам. — Ты понимаешь, что начинаешь закапываться? Варвара — это не просто неудачная цель. Это начало чего-то большого. Возможно — очень неправильного.

Он на мгновение остановился, не оборачиваясь.

— Именно поэтому я должен докопаться.

И шагнул в зеркальную гладь. Она проглотила его, не оставив ни следа. Марго осталась в зале, облокотившись на косяк, с глазами, в которых отражалось не беспокойство — нет. Это было предчувствие. Тонкое, как волос, и холодное, как дыхание врат между мирами.

— Или ты поймёшь… — прошептала она в пустоту, — … или это тебя сломает.

Переход оказался резким, словно его вырвало из одной реальности и швырнуло в другую. Еще миг — и Матвей стоял посреди просторной, но мрачной творческой студии. Потолок — высокий, под самый свод, окна — глухо завешены потемневшими шторами, от которых всё помещение казалось утонувшим в полумраке. Повсюду валялись холсты — недописанные, отвергнутые, гениальные и безумные вперемешку. Краски стекали со стеклянных банок, засохшие кисти торчали, как щетина утомленного зверя. Воздух был насыщен терпким запахом растворителя, тоски и безмолвной муки.

На кожаной кушетке в углу лежал Юрий Алексеев — человек, который когда-то сам вызвался заключить договор. Его имя давно значилось в особом реестре. Душа — нестабильная, но яркая, как спичка в темноте. Гениальность, добытая слишком высокой ценой.

Могилов медленно подошел, его шаги почти не слышались на деревянном полу. Он на миг замер, глядя на Юрия. Тот был изможден, осунувшийся, глаза в потолок — стеклянные, синие, без фокуса. На щеках проступила щетина, губы пересохли. Время вышло.

— Что меня ждёт? — прошептал Юрий, даже не повернув головы. Его голос был хрупким, будто треснувший фарфор. — Смерть?

— Пустота, — отозвался Могилов, спокойно, бесцветно. Он не лгал. Для таких, как Юрий, после сделки не было ни суда, ни перерождения. Только вакуум.

— Но я не хочу… — Юрий захрипел, с трудом сглотнув. — Я только всего достиг. Мои работы выставлены… меня узнали… Я не хочу исчезнуть…

Он тянулся за воздухом, как рыба на суше. Руки дрожали. Голос срывался на мольбу, почти детскую, но Матвей уже не слушал. Жалость? Сочувствие? Эти чувства давно изгнали из него, когда он впервые встал в шеренгу Жнецов.

Ладонь Могилова медленно поднялась. В ней загустился черный вихрь — смерч в миниатюре, пульсирующий молниями. Он сверкал, трещал, втягивая в себя энергию, пространство и тишину. Юрий вздрогнул, выгнулся, будто его пронзил разряд. А потом — всё стихло. Он остался лежать с открытыми глазами, опустошенный, безжизненный.

Смерч медленно стянулся, свернулся, и в ладони Могилова осталась небольшая сфера — светящаяся, искристая, с вибрирующим центром. Душа Юрия, перемешанная с талантом, словно живое пламя, упрятанное в стеклянный кокон. Редкий артефакт.

— Жаль, — пробормотал Матвей, наблюдая, как искра еще дрожит в его пальцах. — Хоть рисовать умел…

Он щелкнул пальцами, открывая портал. В воздухе прорезался зеркальный овал с рябью, и Жнец без лишних церемоний шагнул в него. Волна энергии прошла по мастерской, сдув несколько легких листов бумаги. Они закружились и медленно осели на холодный пол, словно прощаясь с тем, кто так страстно мечтал быть вечным.

Могилов с глухим стоном опустился обратно в кресло — спина ломила, пальцы ныли, а в голове мерно пульсировало от перегрузки. Он смахнул со стола пустую чашку из-под кофе и вновь развернул на экране анкету Варвары Шкалиной. Всё тот же возраст, образование, байк-клуб, красный мотоцикл, умение уходить от смерти с завидным постоянством… Он уже почти собирался пролистнуть файл дальше, как что-то бросилось в глаза — строки, помеченной специальным маркером «ДУША ПРИНАДЛЕЖИТ УПРАВЛЕНИЮ», больше не было.

— Что за… — прошипел он, резко выпрямляясь.

Матвей несколько раз моргнул, снова прокрутил анкету вверх и вниз. Информация исчезла. Просто вычеркнута. Как будто ее никогда и не было. Он тут же открыл внутренние протоколы, вбил команду для анализа последних правок. Экран замигал… и выдал пустоту. Никаких логов, никаких следов. Ни дата внесения, ни дата удаления — ничего. Будто сама система потеряла память.

Он вскочил с места так резко, что стул грохнулся о пол. В два шага оказался в коридоре, шагая с той скоростью, от которой даже мертвые по пути отступили бы в сторону. Дверь в комнату технического отдела распахнулась с грохотом — от толчка ручка врезалась в стену. Несколько программистов, сидящих за столами, вздрогнули, как школьники на контрольной. Мониторы переливались строками кода, окна сменялись в безумном темпе. Воздух был тяжелый, натянутый, как перед бурей.

Самый младший из них — рыжий, с бледным лицом и тёмными мешками под глазами — нервно сглотнул.

— Ма-Матвей Денисович… — пробормотал он, вставая. — У нас… зафиксирован взлом.

— Что? — голос Могилова прозвучал ледяным эхом. Остальные программисты замерли.