Матвей стиснул зубы. Боль не отступала, но становилась фоном.
— Мда, — выдохнул он хрипло, почти беззвучно. — Кто бы сомневался.
Это была не спонтанность. Не отчаянный наскок. Они ждали. Они знали, где он будет, и чего именно ждать. Подобрали момент, поймали в ослабленный миг. Вырубили. Притащили. Активировали ритуал.
Не просто фанатики. Настоящие торговцы запрещённым. Охотники. На таких, как жнец.
Он медленно перевёл взгляд на одного из них. Тот с книгой, похоже, главный. Остальные — исполнители. Магический черный рынок. Его части можно было продать. С его костей делают амулеты, с крови — привязки, из души — ядра артефактов. Он — товар. Элитный. И пока живой. Пока что живой.
Матвей закрыл глаза. Ненадолго. Просто, чтобы сосредоточиться. Потому что он знал: даже связанный, даже обесточенный, он всё ещё был Жнецом. И если найдёт щель — хоть крохотную — он вырвется. А тогда… Кровь будет не только на пентаграммах.
Матвей поднял голову — движения давались с трудом, словно он пробирался сквозь смолу. Запястья болели от цепей, плечи ныли, мышцы дергались от перегрузки. Он втянул воздух, пропитанный ароматом крови, ладана и дешёвого эго.
В центр пентаграммы вышел он. Юноша. Молодой, смазливый, с лицом, которое просилось в глянцевый журнал или на сцену пафосного сериала. У него были идеальные скулы, высокие брови, тонкие губы и кожа — чистая, как у куклы. Волосы цвета воронова крыла ниспадали по плечам шелковыми волнами, тщательно уложенные, как будто перед появлением здесь он часами стоял перед зеркалом. Костюм — ослепительно белый, приталенный, со вкусом, но с явным намёком на нарциссизм. Он смотрел на Могилова сверху вниз, и в его взгляде читалась смесь театрального презрения и самодовольного кайфа.
— Вот и всё, — произнёс он с нарочитой небрежностью, будто только что выиграл партию в покер. — Глава тридцать первая. Падение Жнеца. Как тебе такое, а?
Он ухмыльнулся. Подошёл ближе, медленно, красиво, будто позировал для фотосессии. Взгляд бросал острые, выверенные реплики, не хуже слов.
— Я — Тэа. Тот, кто закроет твою эпоху. Ты просто древняя реликвия, пора на полку. Или под нож. Нам, новым, пора вперёд. Ты, старик, отжил своё.
Могилов посмотрел на него — и захохотал. Не сразу. Сперва просто выдохнул сквозь зубы, потом — хрипло, с надрывом, а потом, несмотря на боль, разразился настоящим смехом. Громким, саркастичным, болезненным, но живым.
— Серьёзно? — прохрипел он, едва отдышавшись. — Вот ты… ты меня поймал?
Он с трудом выпрямился, насколько позволяли цепи, и глянул на Тэа, будто впервые по-настоящему увидел.
— Ты выглядишь, как кастинг на роль ангела в подростковом бульварщике. Личико — будто с обложки, речь — как будто тебя режиссёр учил каждую фразу паузами разбавлять. Это ты считаешь победой? Это ты — охотник?
Могилов чуть склонил голову, волосы скользнули по лицу.
— Мальчик. Ты просто статист. Даже не второй план. Ты — вспышка в эпизоде, который я потом и не вспомню.
Сектанты за спиной Тэа замерли. Кто-то хмыкнул, кто-то шевельнулся, как будто не знал — то ли вмешаться, то ли дать «гению» поиграть дальше. А Матвей смотрел на него, словно на кукольного хама, переодетого в убийцу. Слишком лоснящийся. Слишком гладкий. Слишком самоуверенный. И — слишком глупый, чтобы понять: если Жнец смеётся в цепях, значит… он уже начал считать время до своего вырождения.
Тэа, разгорячённый своим «триумфом», театрально вскинул подбородок и встал в выверенную позу, будто его снимали на финальный кадр какого-то фэнтези-фильма. Один шаг в сторону, поворот корпуса, лёгкий наклон головы — он явно репетировал это в зеркале.
— Мы, — начал он, с нажимом на первое слово, — сделали невозможное. Поймали Жнеца. И знаешь, что это значит? Нас ждут деньги. Контракты. Магическая элита начнёт вставать в очередь. Мы теперь не просто группировка — мы легенда. Я — тот, кто…
Грохот. Как молот по амфоре. Дверь сорвалась с петли, отлетев в стену с таким звуком, что некоторые из сектантов от неожиданности попятились. В зал вошла она. Каблуки чеканили шаг, будто она шла не в логово сектантов, а по плацу — уверенно, громко, с таким вызовом, что даже у теней по углам возникло желание спрятаться глубже. Варвара. В строгой чёрной косухе нараспашку, с огненными прядями выбившимися из заколотых волос, с выражением на лице, которое предвещало неприятности. Для кого-то — смертельные.
— Ну ты, конечно, молодец! — заявила она, оглядывая зал и приближаясь прямо к пентаграмме, будто магические круги для неё были не угрозой, а ковровой дорожкой. — Я там жду, с голоду пухну, умираю от скуки, между прочим! А ты тут, оказывается, развлекаешься!
Она остановилась в двух шагах от Матвея. Тот поднял голову и — на миг — забыл, что закован в цепи. Забыл, что вокруг пентаграммы. Забыл, что вообще в плену. Он видел её, и это было достаточно. Он был чертовски рад.
Сектанты замерли. Кто-то отошёл ближе к стене. Кто-то начал бормотать защитные заклинания. А Тэа? Он остолбенел. Но быстро пришёл в себя. Лицо напряглось. Самодовольство сменилось злостью.
— На колени! — выкрикнул он, взмахнув рукой. Тьма за его спиной задрожала. Завихрилась. Потянулась к Варваре.
Она склонила голову, как будто прислушалась к чему-то в его голосе. Потом коротко хмыкнула:
— Ты что, дурак, что ли?
В ту же секунду воздух над её плечом треснул, как стекло. Тэа закончил пасс, и чёрная магия рванулась вперёд, свернувшись в копьё из тьмы. Могилов мгновенно напрягся, инстинктами считая траекторию, мощность, угол — готовясь сделать хоть что-то, прикрыть девушку собой, рвануть, вцепиться зубами в цепи…
Но то, что случилось, вышибло из него даже мысль. Мир замер. Темнота замерцала. И — растворилась. Разлетелась пеплом от невидимой волны. Копьё исчезло за метр до Варвары, рассыпавшись в воздухе, словно кто-то стёр его ластиком. От магического круга пошла трещина. Пентаграмма сломалась.
— Ой, — небрежно выдохнула она, глядя на свои ногти. — Кажется, у кого-то плохо с калибровкой. У мужиков такое случается.
И повернулась к Тэа с таким выражением, от которого побледнел бы любой, у кого хватало инстинкта самосохранения.
— Это была очень плохая идея, малыш.
Тэа отступил на шаг, замер — и впервые с начала всей этой истории стало ясно: он испугался. Варвара вскинула руки — медленно, с грацией, будто дирижёр в последний миг перед взрывом симфонии, — и в следующую секунду в небо взвилось пламя. Алое, живое, оно вырвалось вверх двумя закрученными столбами, спиралями огня, взвившимися под самый потолок. Температура в зале выросла моментально. Воздух зашипел. Дерево в отделке стен начало потрескивать.
Сектанты замерли, но не все. Один — глупый или слишком самоуверенный — дёрнулся вперёд, выкрикивая начало проклятия. Его пальцы начали складываться в символы, губы — шептать формулу. Он не закончил. Пламя рванулось вбок. Как змея, как хлыст. Как приговор. Мгновение — и от него осталась только тень на полу. Обугленная, застывшая в последнем вопле.
Кто-то закричал. Кто-то побежал. Кто-то попытался прикрыться щитом — его разорвало в две секунды. Варвара сжигала хладнокровно. Без эмоций. Как хирург — точно, решительно, не думая о боли пациента. Её лицо оставалось спокойным, взгляд — сосредоточенным. Ни сожаления, ни ярости. Только абсолютное, ледяное «ты мешаешь — значит, ты исчезнешь».
Матвей смотрел на неё, не отрываясь. Даже боль от оков ушла на второй план. Даже тяжесть в плечах, колени, впившиеся в холодный мрамор, — всё это перестало существовать. Была только она. Варвара.
И… татуировка. На запястье — та самая, магическая, — начала гореть. Сначала теплом, потом жаром, почти обжигая. Он чувствовал, как она пульсирует, реагируя на её магию, на её присутствие. Как если бы связь между ними проснулась, потребовала внимания, крикнула ему — «она здесь». И он чувствовал облегчение, несмотря на боль.
— Тише… почти, — донёсся голос сбоку.
Матвей чуть повернул голову. Рядом оказалась Галина, сжавшая губы в сосредоточенности, с узлом защитных амулетов на поясе. Она уже распутывала магические цепи.
