Он подошел к окну и осторожно отодвинул в сторону легкую полупрозрачную занавесь. С тех пор, как он и Джинни Уизли поженились и поселились в доме на площади Гриммо, здесь многое поменялось, и особняк уже не был тем темным мрачным зданием, битком набитым богартами и крикливыми портретами, каким его помнил Гарри. В частности, Джинни заменила тяжелые плюшевые портьеры, в которых стаями гнездились докси. Впрочем, портрет миссис Блэк остался на своем законном месте, и эмоциональная даже в таком виде мать Сириуса умудрялась отдуться за всех, кого переселили на чердак.

Из столовой послышался жуткий грохот пополам с ругательствами. Гарри тяжело вздохнул и прикрыл глаза, поблагодарив Мерлина за то, что мудрая Джинни вчера решила остаться в Норе.

Сириус. Его крестный, вероятно, разнес полкухни в поисках еще одной бутылки Огденского. С определенных пор у Гарри вошло в привычку прятать спиртное по тайникам. Впрочем, теперь на Сириуса накатывало на удивление редко, и до зеленых гоблинов он напивался исключительно в те дни, когда суетливый, окутанный ветвями омелы декабрь, уверенно приближал рождественские праздники.

И очередную годовщину битвы в Министерстве.

Гарри с трудом протолкнул горький комок, застрявший в горле. Пять лет. Прошло уже пять лет с тех пор, как он не уберег лучшую подругу. Позволил ей умереть, услужливо подсказал внутренний голос, и молодой волшебник был с ним абсолютно согласен.

За прошедшее с тех пор, очень долгое, невыносимое длинно тянувшееся время, он сроднился со своей болью, научился не думать о Гермионе ежедневно, даже ежечасно, и внутри уже не болело, будто бы обожженное, а тупо ныло, не давая забыться.

С Роном они не виделись года два. После трагедии в Отделе Тайн тот утешился быстро, и уже спустя месяц нашел отдохновение в объятиях Лав-Лав. Гарри, ослепший от горя и ярости, в неконтролируемом порыве наговорил другу достаточно для того, чтобы тот перешел в категорию бывших. Они так и не помирились, а потом, когда Рон уплыл в собственный кошмар, потеряв в битве Фреда, было уже поздно что-либо менять. Откровенно говоря, Гарри не слишком этого хотел. Война изменила Рональда Уизли далеко не в лучшую сторону.

Гарри повезло больше всех. У него была Джинни. Она не дала ему пропасть тогда, после гибели Гермионы, и после, когда в решающей битве с темнейшим волшебником тысячелетия он потерял многих, кто был ему дорог. День за днем не давая ему замкнуться в себе и обрасти кошмарами, помноженными на безысходность и чувство вины, она вела его к мысли, что жизнь продолжается, что худшее позади, и пора выползать из старой раковины.

С Сириусом дела обстояли гораздо хуже. Никто из свидетелей происшедшего не сомневался, что именно сделала Гермиона. Она спасла его от падения в Арку Смерти, оттолкнула и провалилась туда вместо него. Именно последнее и стало основой терзаний последнего из Мародеров. Он, старый грешник и бывший узник Азкабана, был жив, и вместо его бесполезной никчемной жизни, прервалась жизнь юной девочки. Сердце Сириуса этого не выдерживало.

Пил он много. И в горячечном угаре становился совершенно неуправляемым, громил особняк на Гриммо, и однажды даже едва не спалил Вальбургу. Правда, последнее обеспечило в доме почти двухнедельную тишину.

Сириус окончательно слетел с катушек после финальной битвы, в которой погибли Ремус и Нимфадора. И Гарри был бесконечно благодарен Джинни, которая не только согласилась выйти за него замуж в эти тяжкие месяцы, но и терпеливо сносила закидоны его крестного и попутно успевала обустраивать уютное семейное гнездышко. Да еще и родила ему сына в неполные семнадцать.

Гарри с тоской окинул взглядом улицу. Почему дождь всегда идет именно в день смерти Гермионы? Зимний дождь. Так знаково. Он с досадой задернул занавеску.

Грохот на кухне перешел в многократно помноженный звон бьющегося стекла, а после — в гнетущую тишину. Гарри тяжело вздохнул и вышел из гостиной, попутно прихватив с каминной полки флакончик с отрезвляющим зельем. В последние дни оно занимало там почетное место.

Напоив Сириуса снадобьем и пинками транспортировав его в спальню, молодой волшебник вернулся в гостиную и устало рухнул в ближайшее кресло, поймав себя на том, что он тоже не прочь выпить чего-нибудь горячительного.

Он уже потянулся за бутылкой коньяка, как вдруг камин, швырнувшись снопом зеленых искр, заставил его шарахнуться в сторону. В пламени возникла голова Дамблдора.

— Черт возьми, директор! Вы способны напугать хуже Кикимера, когда появляетесь вот так.

— Гарри, мальчик мой, — голос старого директора подозрительно дрожал. — Мне жаль, если пришлось тебя отвлечь, но дело срочное. Ты должен немедленно явиться в Хогвартс.

Молодой человек почесал в затылке. Дамблдор казался взволнованным не на шутку.

— Э… директор, сейчас не лучшее время для визита, — сконфуженно произнес он, ероша волосы, — Сириус, вы понимаете... он не в лучшей форме. Я не могу оставить его. Не теперь.

— Сириуса тебе лучше захватить с собой, — серьезно сказал Дамблдор. — Поверь, ему необходимо увидеть то, что в этот момент вижу я, иначе он никому из нас не поверит. Не тяни, Гарри, камин останется открытым не более, чем на десять минут.

С этими словами голова директора исчезла, а молодой Поттер, почесав в затылке еще раз, отправился наверх, расталкивать своего крестного.

Здесь не было ветра, не было птичьего чириканья и вездесущего шуршания мышей-полевок в серой траве. Недвижные черные сосны вздымались к затянутому дымкой небу как гигантские ощетинившиеся стрелы.

Казалось, у этого места нет ни времени года, ни дня, ни ночи, и само оно застыло в срединном положении и вечном зловещем сне. Белесый туман, пронизывающий холод, несмотря на конец весны, гулкое эхо и влажный ковер из старой хвои под копытами испуганных лошадей, поглощающий все звуки — все это делало перевал Двимморберг поистине потусторонним местом.

Гермиона давно не испытывала такого чистого, незамутненного страха и острой тоски. С едва сдерживаемым трепетом в сердце смотрела она на острые каменные зубцы, поднимающиеся по обе стороны от узкой тропинки, по которой они с Гэндальфом ехали уже час.

Старый маг в серой хламиде чаще молчал, чем говорил, и все те долгие недели их путешествия предпочитал оставлять юную королеву наедине со своими мыслями. Гермиона была благодарна ему за это.

Это путешествие не далось ей легко. Терзали смутные страхи, ночные кошмары не давали спать, но более всего мучили укоры совести, а разорванное напополам сердце стремилось в Эребор. Душа болела и ныла от неизвестности и страха того, что она найдет по ту сторону Врат.

Гермиона ясно отдавала себе отчет в том, что желание развернуться и бежать обратно к Одинокой Горе является на данный момент доминирующим чувством в ее сознании. Одному Манвэ было известно, каких усилий ей стоило его подавлять.

Владыка Элронд, гостеприимством которого они воспользовались по пути, оказался более разговорчивым. Он расспрашивал подробности о Приключении, Битве Пяти Воинств, интересовался, как идут дела в Эреборе и у людей, изъявлял желание посетить Север Средиземья в самом ближайшем времени. Гермиона заметила, что он намеренно обходит тему их с Гэндальфом предприятия. Ей нужен был совет, но интуиция подсказывала, что пришло время принимать собственные решения и отвечать за свои поступки.

— Что это за место, Гэндальф? — спросила она, натягивая поводья и останавливая лошадь. Животное тревожно поводило ушами, переступая с ноги на ногу и с шумом нюхало воздух. — К слову, ты так и не рассказал, как нашел его. Ведь не станешь же ты утверждать, что провел в поисках полтора года?

— Я наткнулся на Арку по чистой случайности, — ответил маг. — Близ Дунхерга были у меня свои дела, и там-то я и почувствовал силу, подобную той, что привела меня в Шир, к дому Бильбо, — улыбнулся он. — Магию сродни твоей, Эмин.

Гермиона задумалась.