Торин не знал, что ответить самому себе. Он боялся. Холода пещер и драконьего огня. А теперь еще и смерти, ибо умирать не хотел. Да и как может хотеть умереть человек, в сердце которого горят миллионы солнц?

Дрожь предвкушения, страха и опасности слилась в одно в его душе. Внешне он оставался невозмутимым, не имея права показать людям, что шли за ним, свою неуверенность. Потому как, что же тогда останется им?

Торин собирался в этот поход с решимостью в душе и огнем в сердце. Его желание вернуть своему народу Родину, богатство и Аркенстон — самое большое сокровище гномов — еще более укрепилось после того, как его поддержал и подтолкнул к действиям Гэндальф. Торин был готов положить жизнь для того, чтобы эти чаянья сбылись.

Ненависть и жажда мести вели его. Этот неугасающий огонь в течение целой сотни лет давал ему силы, делал стойким, несгибаемым, способным дождаться своего часа, и ничто не могло сломить его. Но случилось так, что пламя осенних костров зажгло в его сердце и другой огонь, и однажды вечером там, в далеком Хоббитоне, он неожиданно нашел и свою собственную слабость.

Гермиона была задумчива и подавлена. Она не испытывала страха или трепета, как, например, Бильбо, который то и дело посматривал с опаской на заслонившую свет Гору. Окружающая безрадостная природа заразила девушку унынием и апатией. Серым вокруг было все, начиная от дорожной пыли под ногами и заканчивая непрерывно хнычущим зимним небом, которое сливалось с линией горизонта, и мир непременно превратился бы в безориентировочную мутную кашу, если бы не черный силуэт Горы, приблизившийся к путникам уже вплотную.

Десятилетия не стерли с лица этой долины свидетельств трагедии прошлого. То и дело попадались черные обугленные пеньки, мокрые от дождя и от этого еще отчетливее выделяющиеся на фоне всеобщего запустения. Здесь даже трава росла редкими бесцветными проплешинами. Гермиона задумалась, чем же питаются птицы, а здесь как ни странно было много воронья и тех же вездесущих дроздов. Правда последние, видимо, питались каменными улитками, что в изобилии жили во мху.

Гермиона остановилась, не имея возможности оторваться от печальной картины. Она присела на корточки и коснулась мокрой черной кочки кончиками пальцев. Боль и страх. Даже по прошествии стольких лет их здесь излучал каждый камушек.

— Когда-то склоны Одинокой Горы покрывали густые леса, — сказал Торин. — Эта долина была зеленой и цветущей, много было животных и птиц... да и людей. Теперь же не осталось ничего, — с болью в голосе добавил он.

— Мне казалось, что гномы — обособленный народ, — поднимаясь, заметила Гермиона. — Но судя по твоим словам, вы дружили с жителями Дейла и Эсгарота.

— Мы жили в мире, — уточнил Торин, и взгляд его устремился вдаль. — Во времена Гириона Дейл был прекрасен и богат. Но когда пришел Смауг, все случилось слишком быстро, и мы не успели на помощь друг к другу. В считанные минуты дракон не оставил в Дейле и камня на камне, а после вломился в Эребор. Город людей лишь попался под горячую руку. На самом деле дракона неодолимо влечет золото, он чует его с удивительной тонкостью, а под Горой его было достаточно, чтобы зарыться в него с головой.

Торин помедлил, собираясь с мыслями и одновременно пытаясь подавить памятные картины, то и дело возникающие в сознании и причиняющие ничуть не меньшую боль, как если бы это случилось вчера.

— Нас было немало, и все мы храбро сражались, но против дракона не могли сделать ничего. Спастись сумели далеко не все, а те, что остались, погибли в пасти Смауга или сгорели в драконьем пламени. Мой дед Трор, помутившийся рассудком, потерял Аркенстон и чуть было не сгинул сам, но его успел вытащить Балин. А я на руках вынес своих маленьких брата и сестру. С тех пор говорят, что проклятие лежит на эреборском золоте, — Торин пренебрежительно хмыкнул. — Однако охотников за богатством это не останавливает.

Дорога медленно, но неуклонно поднималась вверх, и скоро путники достигли горных отрогов. Ветер разорвал в клочья низкие тучи, небо нежданно прояснилось, и, выйдя на небольшой распадок, они увидели как на ладони всю долину.

— Город Дейл, — торжественно объявил Балин. — Теперь это место называется Пустошью Смауга.

Впереди, похожий на колоссальный, вырубленный в скале барельеф, раскинулся взгляду город. Отсюда можно было разглядеть обрушенные башни и останки каменных домов с мертвыми глазницами окон. Камень, всюду один только побитый в щебенку камень, обугленный до черноты. Оплавленный металл и рассыпающиеся пеплом древесные пеньки, погнутые флагштоки... Гермиона почувствовала, как сердце будто бы сжала невидимая холодная рука — столько тоски и безысходности было в открывшемся зрелище. Она неотрывно смотрела на разрушенный Дейл, и ей казалось, что она слышит крики отчаявшихся людей и кожей ощущает горячий ветер, поднятый крыльями Смауга. Девушке вспомнился несчастный темный от вездесущей озерной воды Эсгарот и его смелые жители. Теперь она не была уверена в том, что Торин поступил правильно, придя сюда, и ее мучил вопрос, права ли она была, защищая гномов перед Бардом.

Разрушенный город и Гору соединяла заброшенная дорога, почти стертая с лица земли, засыпанная камнями и заросшая лишайником. Она вела к северной оконечности Горы, к Парадным Вратам Эребора, Северным Вратам, от которых мало что осталось, потому что Смауг вломился в подгорное царство именно здесь.

Откуда-то из разверстых развалин с шипением вырывался пенный поток Бегущей, которая брала начало под Горой. Мост через нее был разрушен, и его обломки клыками щетинились в бурной воде.

Даже в таком плачевном состоянии северная оконечность Одинокой Горы являла собой монументальное зрелище. Невероятные исполинские статуи коленопреклоненных воинов, вытесанных с невероятным для таких размеров искусством, словно суровые стражи охраняли Парадные Врата.

Путники решили обогнуть Гору, подойдя вплотную с юга, где было более защищенное и не просматриваемое место, и сделали остановку. Кроме того, отроги Одинокой защищали их от ледяного северного ветра и снежной крупы.

— Птицы возвращаются к Горе, — заметил Оин, разглядывая густые вороньи стаи, кружащие над долиной. — Их не обманешь — они чувствуют грядущие перемены.

— Сегодня последний день осени, — раздумчиво произнес Торин. — Нам нужно найти вход до заката солнца.

— Ты говорил, что знаешь, где дверь, — подал голос Гендальф. — Или тебе изменила память?

— Я помню это место, но до него еще надо добраться. Где-то здесь есть лестница, ведущая наверх, к входу. Мы разделимся и поищем ее.

Гермиона неотрывно смотрела на разрушенный город вдали. Всю дорогу она была непривычно молчалива и немного рассеянна, что не ускользнуло от внимательного взгляда Торина. Он видел, с каким выражением на лице она взирала на развалины Дейла и Северных Ворот Эребора и дым, который клубился над водами бегущей, вырываясь из отверстия в скале.

— Бард был прав, когда говорил о Смауге, да, Торин? — тихо спросила она, избегая смотреть ему в глаза. — Скажи, что я ошибаюсь, и что ты не станешь ставить под удар население целого города.

Торин неожиданно почувствовал раздражение и с трудом удержался от того, чтобы не накричать на девушку. Ему тоже не был безразличен этот озерный городок, но он уже пошел на сделку с собственной совестью и наловчился не обращать внимания на такие мысли. А Гермиона озвучивала их в самый неподходящий момент.

— Эсгарот и так стоит будто на дремлющем вулкане! — проворчал он. — Они живут одним днем, понимая, что в любой момент Смауг может проснуться и нанести им визит. Неужели не лучше покончить с этим?

— Но дракона нельзя убить! — вскричала Гермиона. — Ты сам сказал, что черных стрел уже не осталось, да и чешуя у него слишком крепка!

— Да есть у Барда черная стрела! — отмахнулся Торин. — Он прячет ее на притолоке над дверью в кухню. Я приметил сразу, еще тогда, когда ты заступилась за якобы обиженного мной парнишку.