Не лги, Король-Под-Горой. Ты делаешь это для себя. Почему... Повинишься потом, когда все это закончится, и, если на то будет воля Ауле, закончится хорошо.

— Ты боишься, Трандуил? — криво ухмыльнувшись, прошипел Торин. — Хочешь отказаться от поединка и стать посмешищем даже для своих эльфов?

Лицо Владыки стало белее снега на вершине Одинокой Горы. Торин спокойно следил, как тот молниеносно с тихим шорохом извлекает меч из ножен, любовно, словно лаская, пробегает пальцами по длинному серебристому лезвию клинка.

— Даже когда наступит конец мира и небо рухнет на землю, а из Серой Гавани отплывет последний корабль в Валинор, не случится так, что я, Трандуил Лихолесский, испугаюсь заносчивого невоспитанного коротышку!

Торин в ответ закатил глаза, показывая, как ему надоел этот бесконечный треп.

— Тогда хватит приплясывать, — хмыкнул он. — И я был бы благодарен, если бы ты вернул мне Оркрист.

Едва лишь рукоять его меча знакомой, почти родной тяжестью легла в руку, Торин ощутил, как вместе с энергией, заключенной в древнем клинке и словно бы перетекающей сейчас в его тело, в крови рождается ярость, струится по венам раскаленным металлом, тысячью ножей вонзается в сердце. Память о собственной боли и боли его народа, о предательстве, о мучениях помогла высвободить ее.

Торин впервые чувствовал себя настолько гармонично, погрузившись в страшные воспоминания дней своей юности. Видения багровой стены драконьего огня с его черной сердцевиной, в котором горели и сгорали, словно факелы, его собратья, снимающего уже хрупкую, как пергамент, углящуюся плоть с костей, уничтожающего и тело, и камень, не вызывало боли, а сублимировались в кристально чистый, холодный, словно черное зеркало Келед-Зарам, гнев.

Сейчас он хотел смерти Трандуила как ничего другого в этом мире. Но больше, чем его смерть, Торин хотел лицезреть его поражение, унижение, он хотел стереть эту пренебрежительную улыбку с его не имеющего возраста лица.

На поверхности этого холодного черного моря ярости дрейфовали щемящие душу и сердце мысли о маленькой человеческой девушке, почти ребенке, по иронии судьбы оказавшейся могущественной волшебницей, и по той же иронии вошедшей в его жизнь. Нет, она ворвалась подобно буре, смешала все, забрала рассудок, отравила чувства. Это ее он видел в коротких мучительных снах, тайком, словно вор прислушивался к ее смеху, слушал ее дыхание, пока она спала. Эти мысли были столь светлыми, что даже в этот отчаянный момент они вызывали у Торина внутреннюю улыбку и тесноту в груди. Он хотел заслужить право взять ее за руку и увести отсюда, он хотел этого так отчаянно, что это придавало ему невероятных сил.

Ярость, жажда мести и любовь поделили его сердце на равные части, и помогали они ему в равной мере.

Лицо Владыки напряглось, когда он, играючи, вращал меч над головой, со свистом описывая широкие дуги. Торин не удержался от ухмылки. Это представление — все, на что ты способен?

Трандуил был эльфом. Он был высок ростом, потрясающе ловок и быстр, но гномий король не уступал ему в сноровке, а уж грубой силы и опыта ему было не занимать. И уж точно Торину не мешала изрядная разница в росте.

Удары мечей следовали один за другим под всеми мыслимыми углами. Трандуил сразу попытался загнать гнома в угол, не давая ему предпринять мало-мальски серьезных действий, но Торин отбивался блестяще. Это злило эльфа все больше и больше. А потом он сделал то, на что и надеялся Торин. Ошибку.

Злость и возмущение сыграли с Трандуилом дурную шутку. Он сделал ошибку, бросившись на Торина прямолинейно и открыто, бесхитростно, и тут же поплатился за это. Гном был гранитной скалой, о которую эльф разбился, словно серебристая морская пена.

Где твоя знаменитая эльфийская невозмутимость? Успел растерять мастерство, сидя в своем каменном дворце?

Торин сделав кувырок откатился в сторону, но Оркрист успел полыхнуть в его руке и вспороть серебристую ткань на трандуиловом плече. Выпрямившись, гном увидел на голубоватой стали клинка тягучие багровые капли. Они медленно сползали по его кончику, падая на пыльный пол. Торину показалось, что он слышит, как они ударяются о камень.

Трандуил коснулся раны, и собственная кровь тут же окрасила его пальцы. В следующую секунду, зарычав от ярости, он бросился вперед, крепко сжимая эфес меча обоими руками и кружа им перед собой.

Торин отступил на шаг, потом на всякий случай еще на один, внутренне торжествуя. Ему удалось вывести эльфа из себя, и теперь, ослепший от ярости, движимый яростью, он являл собой более уязвимого противника. Короткий взмах эльфийского меча по касательной больно ожег щеку гнома. Торин смахнул кровь быстрым движением ладони, и поднырнув под руку Трандуила, обрушил тупой удар на его спину, и в следующую секунду, воспользовавшись его замешательством, приставил острие Оркриста к его шее, слегка вспоров кожу и выпустив несколько капель крови.

— Довольно? — тяжело дыша спросил Торин. — Или ты нуждаешься в других доказательствах моей правоты?

Трандуил уставился на него взглядом, полным бессильной злобы. Несмотря на бедственное положение Владыки, с места не двинулись ни его эльфы, ни даже его сын, который изваянием застыл подле Гермионы.

Девушка видела, как тщательно маскируемое под безразличие беспокойство, время от времени пробивает себе путь на его совершенное лицо, и тогда синие глаза эльфа темнели, как море перед бурей. Леголас боялся за отца. Гермиона протянула руку и безотчетным движением едва коснулась руки эльфийского принца.

— Он ничего не сделает твоему отцу, — заверила она. — Торин — предельно честен, он не позволит слепому гневу завладеть его сердцем.

Леголас вздрогнул, бесстрастная маска окончательно сползла с его лица. Он внимательно посмотрел на девушку и остался безмолвен, однако кивнул и заметно расслабился.

— Я повторяю вопрос, Трандуил Лихолесский! — уже нетерпеливо прогремел Торин. — Ты признаешь мое право? Отвечай сейчас!

— Признаю! — рявкнул эльф, и Торин незамедлительно убрал меч, позволяя ему встать. — Убирайся из моего леса, Торин Дубощит, будь проклят тот день, когда ты родился!

— Я не верю в проклятия, — сухо обронил Торин, пряча Оркрист в ножны. — Закаленная сталь меча да тяжесть боевой гномьей секиры — куда более веский аргумент. Да еще достоинство и честь, хотя сомневаюсь, что ты понимаешь, о чем я толкую.

Он подошел к Гермионе, проигнорировав двух ее тюремщиков, все еще стоящих с мечами наизготовку, будто их не было вовсе.

— Идем! — приказал он, беря ее за руку.

Гномы и хоббит, уже успевшие поделить между собой свои вещи, тотчас потянулись за своим вожаком.

Торин обернулся к Трандуилу.

— Прикажи своим эльфам довести нас до северного выхода, — жестко сказал он. — И не делай того, о чем тебе потом придется пожалеть, — предостерег он.

— Сейчас ты думаешь, что победил, Торин, — прокричал ему вслед Трандуил. — Но удача вряд ли улыбнется тебе еще хоть единожды. Твой маг, что оставил тебя одного, Гэндальф Серый, больше не вернется никогда, ибо любопытство привело его в Дол-Гулдур, крепость Некроманта, где орки и прищемили его слишком длинный, сующийся не в свои дела нос. Он сгинул, Торин, навсегда пропал там и не сможет помочь тебе больше.

Гном остановился и, не выпуская руки Гермионы, медленно обернулся в сторону Владыки, стоящего с торжествующим выражением на лице.

— Я надеюсь, что на то будет воля Ауле, и я никогда не увижу в своей земной жизни твоего лица, Трандуил, — тихо и твердо произнес Торин. — Но если ты сунешься ко мне или моему народу еще хотя бы раз — я без предупреждения пущу в ход свою секиру, и на этот раз ты не отделаешься царапиной, — он кивнул на заалевший от крови рукав эльфа. — Помни, что я сказал.

Едва только за ними захлопнулись Северные ворота Лесного Королевства, путники вышли на все ту же злополучную тропу, потеряв которую единожды, они попались в сети к огромным паукам. Однако, в этой части Лихолесья уже не водилось подобной нечисти. Вместо привычного полумрака они вступили в свежее и потрясающе солнечное утро, под розоватое небо.