Ситуация в расположении командования была ещё более обострённой, чем в Смоленске. Князь Багратион уже показательно игнорировал распоряжения генерала Барклая. Это вылилось в до ужаса смешную ситуацию, когда, они отказывались видеться друг с другом, находясь в одном маленьком городе и общались сугубо эпистолярно.

Но на этом князь не остановился. Он в разговорах открыто обвинял Михаила Богдановича в предательстве и сдаче Смоленска. Пётр Иванович искренне считал, что, если бы обороной города командовал именно он, подобного военного провала бы не случилось.

При каждом удобном случае, Багратион подчёркивал беспримерную храбрость русских солдат, готовых без страха идти в штыковую на французские пушки. Особенно, отмечал геройство тех, кто остался прикрывать уходящие войска, осознанно идущих на смерть.

Не смотря на противоборство двух генералов, по войскам уже поползли слухи о назначении главнокомандующего из Петербурга. Мне обязательно нужно было попасть в Царево-Займище к прибытию Кутузова, так как я уже знала, кто именно приедет принимать управление войсками. «Старый лис Севера» впрочем, будет только рад оставить этих «пауков с аксельбантами в своих же банках».

С Виллие удалось договориться на удивление легко.

— Госпожа баронесса, уже сейчас я могу сказать, что вы удивили меня безмерно. На данный момент нет никакой возможности, но при первой же оказии напишу в академию, чтобы вам присвоили полный чин лекаря. Впрочем, по армии приказ будет мною подписан безотлагательно.

Яков Васильевич, не скрывая сожаления согласился оставить меня при себе. Это дало возможность находится в расположении армии. И наблюдать как полностью покинутая жителями Вязьма была сожжёна. Приближающимся французским войскам будет ещё хуже, чем сейчас приходилось нам.

Огромная русская армия просто не справлялась с собственным пропитанием. Подвоз продуктов практически полностью прекратился. Население, собираясь в дорогу неохотно делилось с военными едой. Не говоря о простых солдатах, многие командиры вынуждены были устраиваться спать на пустой желудок.

— Можем ли мы чем-то помочь? — спросила я вечером у Павла, впечатлённая всеобщим голодом.

— Ma chère, ты же знаешь, что нам ещё предстоит тяжёлая зима. Я не могу сейчас раскрыть свои склады, боюсь это не исправит ситуацию здесь. Даже мои запасы прокормить такое количество людей просто не способны. Кроме того, это просто разрушит все наши планы на холодное время, когда точно вокруг будет не достать еды.

— На это невозможно спокойно смотреть…

— Пришло время учиться принимать нелёгкие решения!

17 августа 1812 года

Отмытые и отчищенные солдаты бравым, хоть и голодным маршем входили в Царёво-Займище. Ещё вчера каждому из командиров двух армий был доставлен отдельный пакет о назначении нового главнокомандующего.

Потому последняя остановка была особо долгой. Все приводили себя в порядок, дабы предстать перед Его высокопревосходительством, генералом от инфантерии Михаилом Илларионовичем Кутузовым чистыми и опрятными.

Да… Le vieux renard du Nord (*Старый лис Севера), как его часто называли, не был ещё генералом-фельдмаршалом, но, с недавних пор величался светлейшим князем. Этакий красивый жест от государя, в знак примирения, перед назначением на должность.

Впрочем, ни для кого ни секрет какие натянутые отношения были у новоназначенного главнокомандующего с императором. Александр до сих пор не мог простить ему поражения под Аустерлицем. Говорят, что, когда на очередную претензию государя, Кутузов возмутительно объявил при всех о своих попытках удерживать того и не раз, от приснопамятного боя, самодержец на то упрямо заявил: «Значит слишком мало удерживал».

Тем не менее, других вариантов у российского императора всё равно не было.

Ученик Суворова, Михаил Илларионович к тому моменту готовился разменять седьмой десяток. И вот он встречал марширующие перед ним войска на коне, хотя было заметно, что с большим удовольствием главнокомандующий делал бы это в кресле.

Однако, в войсках Кутузова любили. Конечно, не так, как его учителя… который мог ходить зимой по лагерю в одной рубашке, раз его «солдатушкам» не привезли тёплое обмундирование. Но по-своему. В последствии я была свидетелем, как по-простому светлейший мог беседовать с нижними чинами, не высказывая высокомерия. Иногда даже используя «народные» словечки.

Меня с Павлом, группа штабных офицеров Багратиона пригласила расположиться поближе к Кутузову. В этот момент к нему как раз подносили смоленскую икону для благословения. Несколько священников, присоединившиеся к обозу, так и несли её весь путь на руках, сменяясь.

— Мария, что ты здесь делаешь? — возмущённо спросили, обращаясь явно ко мне, так как говоривший взял за локоть.

Пришлось повернуться. Рядом стол высокий штабс-капитан, в котором угадывались родственные черты.

— Луиза, ma chère, ты могла бы представить нас, — поспешил мне на помощь Павел, заметив мою заминку.

— Малышка Луиза? — ошарашенно переспросил мужчина.

— Oui, oncle Michelle (*Да, дядя Мишель) — наконец пришла в себя, чтобы ответить. Потому как по возрасту это мог быть только он.

— Ну, конечно. Матушка писала, что ты приехала. Хотя был уверен, что ты отправилась вместе с ней к дяде в Тверь. О… Боже, как ты похожа на Марию! Я прямо обмер, когда увидел. И тем не менее… почему ты здесь?

— Получила чин лекаря при армии, — только и смогла сказать, разглядывая родственника. Через несколько дней ему предстоит погибнуть на Багратионовых флешах[221], и я с отчаянием пыталась найти аргументы, чтобы уговорить его не идти связным офицером к Петру Ивановичу.

— Позволь представить тебе моего жениха, Павла Матвеевича Рубановского, — наконец произнесла, почувствовав, как тот сильно сжал мою ладонь.

Мужчины обменялись поклонами, и «дядя» стал с интересом рассматривать «провидца». Судя по выражению его лица, он был очень недоволен разрешением примкнуть мне к армии. Думаю, скоро, наедине, Павлу выскажут всё, о чём сейчас думают.

Других претензий у него не было, так как он видел бричку с моими подопечными и Ольгой, которая в паре со Степанидой, зорко за мной следили с высоты.

Михаил находился на последней войне с османами вместе в Кутузовым, а потому был им вызван даже ещё до получения назначения государя. Старый интриган уже давно всё рассчитал. По словам «дяди», светлейший был искусным стратегом и с лёгкостью манипулировал людьми. Приближённые слишком хорошо знали об этом его пристрастии.

Нас пригласили в просторный дом, но желающих попасть внутрь было намного больше, чем тот мог вместить. Устроившись втроём в пределах видимости главнокомандующего, Михаил сначала расспрашивал Павла о делах в Могилёве и Смоленске, а затем сам поведал о произошедшем в Москве.

В середине июля Александр находился в первопрестольной. Аракчеев[222], увозя государя от наступающих французов, не придумал лучшего повода, как перед возвращением в столицу, узнать о готовности Москвы к отражению неприятеля, «буде в том появится нужда».

Весь «мир» — дворяне, купечество, мещане — «объединились для помощи отечеству в час годины». К приезду российского императора собрали огромную сумму пожертвований. Купечество подготовило более десяти миллионов рублей. Дворянство тоже решило не мелочится. Было отделено восемьдесят тысяч крестьян для армии и собрано порядка трёх миллионов серебром. Многие меценаты выступили с отдельным почином. К примеру, Мамонов предложил полностью одеть собранное московское ополчение за собственный счёт. В итоге было подготовлено почти сто шестнадцать тысяч человек.

И всё было бы превосходно, если бы для организованного ополчения нашлись ружья. Как оказалось, всё, чем могла вооружить собранных людей империя — пики. Посылать подобное «воинство» против наполеоновских пушек — верх нелепости.