Из-за его похмелья, помощь опоздала и остаток корпуса Неверовского с трудом отошёл к Смоленску устлав дорогу трупами русских солдат.
Произошедшее довольно бурно обсуждали в городе, хотя многие проявляли сочувствие принцу, считая причину его поступка уважительной.
Но вскоре всем стало совершенно не до сплетен. Четвёртого августа, с шести утра французские войска начали обстрел Смоленска. Заранее ожидая это, остатки нашего Могилёвского госпиталя уже находились за городом, ожидая раненых.
Мы расположились у речки, недалеко от крепостной стены. Учитывая мои предположения относительно количества будущих пациентов, наличие рядом текущей воды должно было стать большим подспорьем. С краю утоптанной площадки для меня и девушек на расстоянии друг от друга сколотили удобные высокие столы. К торцам приладили, заказанные Павлом по моей просьбе, высокие металлические стойки для ламп.
Увы, но мне оставили всего лишь десять человек из старой инвалидной команды. Остальных по распоряжению Виллие передали в помощь другим группам. Хорошо хоть удалось отстоять Гаврилу Федосеевича. Я настолько привыкла, что старший унтер без напоминания решал многие вопросы нашего «развозного» госпиталя, что просто не представляла, как буду справляться без него. Вот и сейчас, он организовывал костры, горячую воду, разделял привезённый женихом новый аптекарский запас.
Павел Матвеевич после беседы с Багратионом почти не появлялся. Только после начала обстрела он заехал ненадолго и всё время простоял со мной обнявшись, совершенно не реагируя на недовольство Ольги.
Спустя несколько часов начался первый штурм. Сражение то затихало, то набирало силу. В первое же затишье стали подвозить раненых. Но можно было сказать, что этот день прошёл спокойно.
Я даже лицезрела кавалькаду губернатора Аша, спешно покидающую город. А так, в течении всего дня рядом с нами не останавливаясь, «текла» людская река. Кто на телеге, а кто и пешком, жители покидали Смоленск. В глубоких сумерках из города вынесли икону смоленской божьей матери, а звон колоколов городских церквей сливался с треском падающих от обстрела зданий и гулом сражения.
Но мы мало обращали на это внимание. Было много раненых. Но хорошо организованная генерал-гевальдигером[219] служба, распределяла их почти равномерно между врачами, также как и я, расположенными в разных местах на выезде из города. А посему, к вечеру мы хоть и чувствовали себя уставшими, но не потеряли никого из пациентов. Впрочем, самое «горячее время» началось с четырёх утра следующего дня.
Пятого августа штурмы следовали один за другим до самого вечера. При этом каждый начинался с яростной канонады. К ночи многие части города были полностью охвачены пожарами. Столбы дыма повсеместно поднимались в и так жаркое небо.
Но всё это прошло мимо меня. Как только достаточно рассвело, мы смогли приступить к работе с ново привезёнными. С этого момента и до самой темноты, когда даже свет лампы уже не давал возможности оперировать, я не отходила от стола. Ольга пыталась кормить меня в те моменты, когда я мыла руки и свой незаменимый фартук, после очередного пациента. Пользоваться столовыми приборами самой, банально не хватало времени и сил.
«Подопечные», обычно только помогавшие мне, вынуждены были применять всё, чему научились для самостоятельной работы. В помощь каждой из девушек выделили «инвалидов». С небольшими ранениями они старались справиться сами. Мне же доставались только самые сложные пациенты, число которых постоянно увеличивалось. В пылу сражения нетяжкие раны не замечались солдатами до тех пор, пока получившие их не падали от истощения сил и обильного кровотечения. Только тогда их и выносили.
Из татар, с нами остался только помощник Ахмеда, Руслан, который на пару с Егором старательно осуществлял охрану. Остальная группа ушла вместе с Павлом. Где они сейчас, а главное, жив ли мой жених и не ранен ли, я не имела понятия. Задумываться об этом, впрочем, как и страдать, не было никакой возможности. Когда наконец наступила темнота, не дающая возможности продолжать работать, я уже валилась с ног от усталости. Отказавшись от ужина, просто заснула в дормезе, не пытаясь переодеться.
Разбудили меня среди ночи взрывы невероятной силы. Егор оказался за открытой дверью с пистолетами в обоих руках. Пока Степанида зажигала свечу, заметила девушек, которые сжавшись, сидели на полу в обнимку. В этот момент мы услышали мужские голоса, что кричали на улицах Смоленска, оповещая об отступлении русской армии и приглашая тех, кто хочет уходить из города, собираться немедленно, пока ещё не зажжён днепровский мост. Поняла, что это Михаил Богданович дал команду взорвать оставшиеся в городе пороховые склады и нам надлежит срочно покидать Смоленск.
Через час прибыл вагенмейстер[220], который хотел лично убедиться, что мы готовы к отправке и вместе с Гаврилой Федосеевичем обсуждал наше место в организуемом обозе.
Пока остальные занимались погрузкой, мы с девочками пытались хоть как-то помочь новым прибывшим раненым.
Перед самым отъездом нас нашёл Ахмед, привёзший записку от Павла. Благодарение Господу, с моим женихом было всё в порядке. Если и есть какие-то раны, то он об этом не писал, да и татарин не собирался делиться подробностями. Но новость о том, что «провидец» жив, немного ослабила натянутую струну страха в груди. Мне было обещано, что вскорости догонят, а пока я должна отправляться с госпитальным обозом в Можайск.
Уже отъехав от Смоленска, мы ещё долго слышали гром пушек и видели, как всю большую и большую часть города охватывал пожар, распространяя вокруг густой дым.
В середине дня нас нагнал отряд Павла. Он рассказал, как пока, с одной стороны, Смоленск покидали наши войска, в горевший город разом через несколько окраинных улиц вступали французы. Русский арьергард под предводительством генерала Коновницына и полковника Толя отчаянно оборонялся, продолжая старательно задерживать неприятеля. Наши солдаты рассыпались по садам и опустевшим домам, а там по одиночке стреляли в группы наступающих, да в прислугу французской артиллерии, своими жизнями оплачивая отступление русских войск.
Я видела, как жених смотрел на меня с какой-то особой болью в глазах. Он словно силился мне что-то сказать, но никак не мог себя заставить. Наконец сдавшись на мои уговоры, он поведал, что русское командование в последний момент завезло в город большое количество тяжелораненых из-под Витебска, не говоря уже о людях из отрядов Неверовского и Раевского. И эти тысячи солдат были собраны вне госпиталя, в той части Смоленска, что называется Старым городом. Этот район загорелся, ещё в первый день битвы, и сгорел дотла в ночь отступления. Но он об этом узнал слишком поздно, потому никого не удалось спасти.
Видимо «провидец» опасался моей истерики, но я была чересчур уставшей, а потому впала в какую-то прострацию: сил ни на слёзы, ни на что-либо другое просто не осталось. Посему, кажется, проспала почти всю дорогу до Дорогобужа. Это сильно взволновало Ольгу, но Павел запретил меня тревожить, если не случится серьёзных проблем, требующих моего внимания.
Иногда открывая глаза, я наблюдала за огромным обозом, двигающимся с обеих сторон. Порою какие-то отряды отделялись от нас в разные направления, и чуть позже, мы видели, как вдалеке начинали пылать неубранные поля или небольшие деревушки.
В тихом разговоре Павла с Ахмедом, ехавшего сбоку от брички, я услышала выражение «выжженная земля». Именно такой становилась она после отступления русской армии. К общей «разномастной» колонне постепенно присоединялись всё новые и новые люди. Никто не хотел оставаться на милость наступающих французов. Число устремляющихся ввысь дымовых столбов только росло с каждым часом.
Как мы проехали Дорогобуж, я даже не заметила. Но уже в Вязьме пришлось приводить себя в порядок и отправиться на поиски Виллие в штаб. Я хотела оставаться с войсками, тогда как госпитальный обоз собирался по моему наущению проследовав до Можайска, свернуть на Тверь.
