И, выходя из столовой, я уже знала две вещи.

Первое: за этим ужином я действительно увидела, кто и как кормился его слабостью.

Второе: после этого поцелуя наш брак стал опаснее не только для дома.

Для нас тоже.

После поцелуя дорога обратно в восточное крыло показалась мне длиннее, чем весь этот дом вместе с его башнями, галереями и родовыми портретами. Не потому, что я вдруг разучилась ходить. И не потому, что Рейнар стал тяжелее опираться на собственное тело. Хотя и это тоже. Просто иногда одна ошибка меняет геометрию пространства сильнее любого ремонта.

Мы шли молча.

Я — слишком собранно для женщины, которую только что поцеловали так, будто мужчина не придумал способа хуже сказать «ты была рядом».

Он — слишком прямо для человека, у которого после ужина дрожали пальцы и гудела голова.

В другой жизни я, может быть, позволила бы себе разложить по полкам, что именно произошло за тем столом и почему меня так взбесило, что это произошло именно сейчас. В этой — просто считала шаги, следила, как он переносит вес на правую ногу, и отмечала, что к вечеру плечи у него снова начали каменеть от усталости.

Очень романтично.

— Если вы будете смотреть на меня так сосредоточенно, — сказал он, не поворачивая головы, — я решу, что поцелуй вы оценили как клиническое осложнение.

— Пока как фактор, мешающий дисциплине наблюдения.

— Какая трагедия.

— Не переоценивайте себя.

— Уже поздно.

Я едва не усмехнулась. Едва.

Потому что в этом был весь он: даже после такого вечера, после архива, ужина, приказов, теток, бумаг и почти обрушившегося на нас дома он находил силы говорить так, будто не я только что целовала в ответ, а он проводил неприятный, но вполне управляемый эксперимент.

Ненавижу мужчин, которые умеют собирать себя так быстро.

И, кажется, именно поэтому мне от них хуже всего.

Когда мы наконец вошли в спальню, я сразу поняла, что здесь кто-то был.

Не по открытому ящику. Не по украденной папке. Они уже научились осторожности. Просто запах в комнате изменился. Едва-едва. Не лекарство. Не цветы. Что-то другое: чужой холодный парфюм и след влажной кожи перчаток, которыми трогали вещи, стараясь не оставлять ничего своего.

Я замерла на пороге.

— Что? — спросил Рейнар.

— Здесь были.

Он мгновенно собрался. Вся усталость не исчезла, конечно. Но ушла на второй план, как у хищника, который даже раненым все равно первым слышит движение в темноте.

— Уверены?

— Да.

Я прошла к столу. Бумаги лежали на месте. Коробка с уликами тоже. Кровать выглядела нетронутой. Но на спинке кресла висел мой платок — на ладонь дальше, чем я его оставляла. И на краю шкафа темнел почти незаметный отпечаток влаги. Кто-то вошел, осмотрелся, ничего не взял и ушел слишком быстро, чтобы успеть придумать хорошую ложь на случай встречи.

— Мира, — сказала я громче.

Дверь смежной комнаты открылась сразу. Она появилась так быстро, будто стояла там весь вечер на одной нервной молитве.

— Госпожа?

— Кто заходил?

Мира побледнела.

— Никто… то есть… леди Марвен присылала служанку узнать, не нужно ли вам что-то к ночи. Но я сказала, что вы еще не вернулись. Потом мастер Орин заходил, но я не впустила. А после…

— После?

— После я слышала шаги в коридоре. Думала, это охрана. Не открывала.

— Видела кого-нибудь?

— Нет.

Я кивнула. Не ее вина. Дом уже понял, что ломиться в лоб неудобно. Значит, будут нюхать щели.

— С этого момента, — сказала я, — если кто-то подходит к двери после заката, ты не просто не открываешь. Ты запоминаешь шаги, голос, запах, все, что сможешь. И сразу говоришь мне. Даже если это покажется глупостью.

— Да, госпожа.

Я отпустила ее и только тогда повернулась к Рейнару. Он стоял у камина, опираясь ладонью о полку чуть сильнее, чем ему бы хотелось показать. Усталость все-таки брала свое.

— Ложитесь, — сказала я.

— Вы произносите это все увереннее.

— А вы все чаще делаете вид, что можете игнорировать очевидное.

Он хотел ответить, но в дверь вдруг постучали.

Один раз.

Потом второй.

Не приказно. Не робко. Очень точно.

Мы оба замолчали.

Мира застыла у стены.

— Кто? — спросила я.

— Друг, — ответил мужской голос снаружи.

Я посмотрела на Рейнара. Он нахмурился.

— У меня нет друзей, которые так стучат ночью.

— Очень печально для вашей социальной жизни.

Голос за дверью прозвучал снова, теперь тише:

— Если миледи хочет услышать предложение, от которого в этом доме становятся свободнее, лучше сделать это без лишних ушей.

Вот так.

Не угроза. Не ласка. Сделка.

Самый мерзкий жанр.

— Кто это? — спросила я негромко.

Рейнар медленно покачал головой.

— Не знаю. Но голос не из слуг. И не из семьи.

Я подошла к двери сама.

— Мира, останься здесь. Если через пять минут я не вернусь, буди полдома. Желательно с криком.

— Госпожа…

— Делай, как сказала.

Я вышла в коридор и прикрыла за собой дверь.

У стены, у дальнего окна, стоял мужчина лет сорока. Не местный слуга — слишком хорошо одет. Не дворянин дома — слишком осторожен в осанке. Темный плащ, перчатки, аккуратная борода, спокойное лицо человека, который привык приходить с предложениями туда, где люди уже не любят свет.

— Вы? — спросила я.

— Я представляю интересы тех, кому небезразлично, как именно будет устроено будущее этого дома.

— Великолепно. Еще один.

Он не улыбнулся.

— Леди, прошу всего минуту.

— У вас уже тридцать секунд ушло на то, чтобы звучать как посредник по продаже совести. Дальше лучше быстрее.

Он чуть склонил голову. Меня явно пытались оценить еще до этой встречи, но, кажется, предупреждали недостаточно хорошо.

— Скажем так, — произнес он, — не всем выгодно, чтобы лорд Рейнар пережил ближайшие месяцы с полной ясностью и вернувшейся властью.

— Да что вы. А я-то думала, тут все просто переполнены семейной любовью.

— И не всем выгодно, чтобы вы оказались женщиной, готовой за него бороться.

— Наконец-то хоть кто-то в этом доме начал быстро соображать.

Он не отреагировал. Значит, пришел не спорить.

— Мне поручено передать вам предложение. Вы покидаете восточное крыло. Завтра же. Под предлогом недомогания, тревоги, чего угодно. Возвращаетесь в город или в один из загородных домов, который вам укажут. Брак сохраняется на бумаге. Ваше положение — тоже. Более того, вам будет обеспечено ежегодное содержание, достаточное, чтобы никогда не нуждаться в деньгах и не зависеть ни от одной ветви рода.

Я смотрела на него молча.

Он выдержал паузу и добавил:

— Взамен вы перестаете вмешиваться в лечение милорда, не поднимаете шум вокруг старых бумаг, не требуете писем Элизы и не задаете новых вопросов о доме.

— И позволяю всем спокойно дождаться, пока мой муж снова станет удобной полумертвой тенью.

— Вы позволяете дому избежать большого разрушения.

Я усмехнулась.

— Люблю, когда мне убийство подают под соусом архитектурной заботы.

Он впервые позволил себе что-то вроде раздражения.

— Леди, речь идет не только о вас. Если вы продолжите, вас сломают вместе с ним. Это не поэтическое предупреждение. Это математика.

— А сколько стоит такая математика?

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист и протянул мне.

Там была сумма.

Очень большая. Неприлично большая. Именно такая, которой расчетливые люди измеряют человеческую готовность вовремя перестать быть принципиальными.

— Щедро, — сказала я. — Значит, я действительно мешаю серьезным людям.

— Вы мешаете не тем, что знаете. А тем, что не боитесь использовать знание.

— Ошибаетесь. Боюсь. Просто продаюсь плохо.

Он посмотрел на меня внимательнее.