— Значит, большинство слишком дешево устроено.

Он долго молчал. Потом произнес очень спокойно:

— Для меня нет.

Я закрыла глаза на секунду.

Вот и все.

Никакого красивого признания. Никакой театральной нежности. Просто одна фраза, сказанная мужчиной, который только что понял цену моего отказа.

И этого оказалось достаточно, чтобы сердце на секунду ударило не туда, куда положено для хорошей дисциплины.

Проклятье.

— Ложитесь, — сказала я, не поворачиваясь. — Пока я не решила, что сегодня уже слишком много честности на одну ночь.

Он усмехнулся тихо.

— Есть, миледи.

И впервые за все время это прозвучало не как издевка.

Ночью мне предложили стать вдовой за очень большие деньги.

Очень жаль для них.

Потому что именно после таких предложений я обычно перестаю играть в осторожность.

Утро после предложения стать богатой вдовой всегда пахнет хуже обычного.

Не потому, что воздух меняется. А потому, что ты уже знаешь цену, в которую кто-то оценил твою совесть, и с этого момента даже чай в чужом доме начинает казаться частью сделки. Я почти не спала. Рейнар — тоже, хотя делал вид, будто его вполне устраивает роль мужчины, который способен после такого разговора просто отвернуться к стене и достойно дышать до рассвета. Врать он умел неплохо. Но уже недостаточно хорошо для меня.

Я сидела у окна с бумагами Тальвера и собственными заметками, пытаясь собрать внешнюю часть схемы: земли, доходы, доверительное управление, подписи, кто из соседних родов связан с домом Валтера через старые договоры, кто мог бы выиграть от того, что хозяин дома официально жив, но фактически неуправляем. Чем дальше я шла, тем мерзее вырисовывалась картина.

Если Рейнар полностью возвращал себе власть, кто-то терял не только удобного полубольного родственника. Кто-то терял доступ к потокам денег, к земле, к решениям, к возможности подписывать от его имени или хотя бы использовать его слабость как повод для чужого руководства.

Проще говоря, мой муж был не просто человеком. Он был узлом. И слишком многие присосались к нему как к живому разрешению продолжать хорошо устроенную жизнь.

— Вы опять смотрите на бумаги так, будто им осталось жить до обеда, — сказал Рейнар.

Я подняла голову.

Он уже не лежал. Сидел в кровати, рубашка расстегнута у горла, волосы растрепаны сильнее обычного, взгляд тяжелый, но ясный. После вчерашнего ужина и ночного разговора он должен был выглядеть хуже. А выглядел иначе. Слабым — да. Уставшим — безусловно. Но не потерянным.

— Неплохое утро, — сказала я. — Вы все еще на этом свете. Я все еще злая. Значит, работаем.

— Как трогательно.

— Привыкайте. Сегодня у нас список людей, которые хотели бы, чтобы вы были мягче, тише и значительно мертвее по документам.

Он провел рукой по лицу.

— Вы нашли что-то новое?

— Да. Ваша болезнь, похоже, хорошо кормила не только дом. Несколько платежей по соседним землям проходили через доверительных управляющих с пометкой «по состоянию лорда». И если верить цифрам, пока вы лежали в восточном крыле, некоторые очень удачно расширяли свое влияние.

— Кто?

— Пока точно не скажу. Но список становится все веселее.

Он хотел что-то ответить, но в дверь резко постучали. Не так, как обычно здесь стучат слуги. Без вежливой паузы. Быстро. Нервно.

Я встала.

— Кто?

— Госпожа, это Мира! — донеслось снаружи. — Внизу… внизу что-то случилось.

Я открыла.

Она влетела в комнату белая как полотно.

— Что?

— В северном крыле шум. Леди Селеста кричала на горничную. Потом я слышала, как кто-то из мужчин внизу говорил, что вас надо срочно позвать в малый внутренний сад. Там… там ждут.

— Кто ждет?

— Не знаю, госпожа. Но один из охранников сказал, что это касается вас и милорда. И лучше прийти без шума.

Я переглянулась с Рейнаром.

— Слишком прямолинейно для Марвен, — сказал он.

— И слишком срочно для новой попытки подкупа, — ответила я.

Внутри уже поднималось знакомое ощущение: сейчас что-то рванет. Не красиво, не умно, а грубо. Когда тонкие схемы дают трещину, в ход часто идет примитивная сила.

— Вы остаетесь здесь, — сказала я Рейнару.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Вы вчера едва не свалились после ужина, а ночью вам предлагали мое вдовство. Сегодня вы никуда не идете, пока я не вернусь и не проверю, что там вообще происходит.

Он отбросил одеяло.

— Если речь идет о вас, я не останусь лежать в постели, как хорошо воспитанный полутруп.

Я уже открыла рот, чтобы отрезать что-нибудь особенно ядовитое, но осеклась.

Потому что именно это он и имел в виду. Не гордость. Не мужской жест. Не пустой контроль. Он не собирался опять позволить дому действовать через меня, пока сам лежит и ждет сводки.

Очень не вовремя в нем просыпалась эта черта.

И именно поэтому спорить стало труднее.

— Тогда встаете и идете только рядом со мной, — сказала я. — Без геройства. Без попыток играть в восстановленную власть, если колени решат иначе.

— Какая честь.

— Не бесите меня. У меня плохое предчувствие.

Он встал быстрее, чем мне нравилось. Я уже хотела рявкнуть, но увидела, что сегодня движение дается ему немного увереннее. Не легко. Но уже без той беспомощной задержки, которая выдавала каждый переход тела из покоя в действие. Это порадовало бы меня гораздо больше, если бы мы не собирались сейчас идти туда, куда нас слишком настойчиво звали.

Мы вышли в коридор втроем: я, Рейнар и Мира, которую я сразу отправила назад, как только убедилась, что двери восточного крыла закрыты. Малый внутренний сад находился между северным и западным крылом — не публичное место, не парадное, а что-то среднее между красивой прогулочной клеткой и тихим карманом дома, где удобно встречаться без лишних глаз.

Когда мы свернули в арочную галерею, я уже увидела впереди двух мужчин у входа в сад.

Не домашняя охрана.

Слишком одинаковые.

Слишком молчаливые.

Слишком явная попытка выглядеть просто людьми при двери.

— Назад, — сказала я сразу.

Но поздно.

Один из них шагнул вперед.

— Миледи. Милорд. Вас просят пройти.

— Кто? — спросил Рейнар.

Вместо ответа второй перекрыл нам путь к отступлению.

Прекрасно.

Вот и закончилось утро вежливых намеков.

— Не люблю, когда меня просят так, будто выбор уже сделали за меня, — сказала я.

Первый мужчина не шелохнулся.

— Нам велено сопроводить миледи вниз. Без шума.

— А милорд?

— Милорд должен вернуться в свои покои и не вмешиваться.

Я почувствовала, как рядом со мной изменилось дыхание Рейнара. Не от страха. От той самой злости, которая в нем всегда приходила раньше правильного решения.

— Ошиблись адресом, — сказал он очень тихо.

Мужчина сделал еще шаг.

— Милорд, не осложняйте.

— А вы, — ответил Рейнар, — уже достаточно осложнили тем, что подошли к моей жене в моем доме без разрешения.

Я повернула голову. Его лицо в этот момент было не больного мужчины. Не пациента, не цели, не узла в чужой схеме. Это было лицо хозяина, которого слишком долго пытались держать в тумане, а теперь кто-то сделал роковую глупость — пошел к его женщине напрямую, как к вещи, которую можно просто увести.

Я увидела его не пациентом именно тогда.

Не в постели. Не за ужином. Не в архиве.

А сейчас — в той секунде, когда между мной и этими людьми встал не больной мужчина, а очень злой хозяин своей территории.

Первый охранник, кажется, тоже это понял слишком поздно. Он потянулся ко мне.

Рейнар ударил его раньше.

Не эффектно. Не театрально. Просто коротко, точно и с той яростью, которая рождается не из драки как удовольствия, а из невозможности снова смотреть, как кого-то решают за тебя. Кулак врезался мужчине в челюсть так, что тот качнулся в сторону колонны.