— Это не только деньги. Это безопасность.

— Чья?

— Ваша.

— А его?

— Если вы отойдете, лечение продолжится в контролируемой форме. Лорд проживет дольше, чем при открытом конфликте.

Вот это уже было почти красиво.

Не «умрет». Не «не выживет». А вот так — проживет дольше. Как скотина на хорошем содержании.

Я медленно сложила лист обратно и протянула ему.

— Передайте своим интересам, что они выбрали не ту жену для подкупа.

— Вы даже не спросили, кто за этим стоит.

— А зачем? Чтобы потом красиво цитировать на допросе? Нет. Мне пока достаточно знать, что вы пришли сюда ночью с ценой за мое молчание. Уже одно это делает ваше лицо очень полезным.

Он не взял лист.

— Подумайте до утра.

— Нет.

— Вы слишком уверены, что сможете удержать его на ногах.

— А вы слишком уверены, что женщины всегда начинают считать деньги быстрее, чем мертвецов.

На этот раз он все-таки взял бумагу обратно.

— Тогда мне жаль вас.

— Не надо. Лучше пожалейте себя, если я утром решу описать ваш плащ Тальверу, а лицо — половине охраны.

— Вы этого не сделаете.

— Почему?

— Потому что поймете: разговор со мной — не худшее, что вам предложат, если вы продолжите.

И ушел.

Не резко. Не торопливо. Спокойно. Как человек, привыкший, что после таких встреч люди обычно дрожат и начинают пересчитывать варианты выживания.

Очень жаль для него.

Я постояла у окна еще несколько секунд, пока шаги не стихли окончательно. Потом вернулась в комнату.

Рейнар уже стоял, хотя я ясно велела ему лежать. Разумеется.

— Ну? — спросил он.

— Вам предлагают очень дорогую вдову.

Он застыл.

Я пересказала все без украшений. Сумму. Условия. Формулировку про «проживет дольше». Ночной визит. Тон. Лицо. То, как человек говорил не как член семьи, а как посредник между несколькими центрами выгоды.

Пока я говорила, лицо Рейнара менялось мало. Но я уже умела читать его по другим вещам — по тому, как напряглась челюсть, как слишком спокойно легли пальцы на край камина, как потемнел взгляд.

— Значит, — произнес он наконец, — дело давно вышло за пределы дома.

— Да.

— И кто-то уже считает, что дешевле купить мою жену, чем продолжать ждать, пока вы оба начнете копать дальше.

— Наконец-то вы оценили мой рыночный потенциал.

Он посмотрел на меня так резко, что я почти улыбнулась.

Почти.

— Это не смешно.

— Нет. Но если я сейчас не скажу что-нибудь ядовитое, мне захочется кого-то зарезать. А у нас и так уже тесно с трупами в сюжете.

Он медленно отошел от камина и сел в кресло. Не от слабости только. От мысли. Я видела это состояние у людей, которым внезапно показывают не новую улику, а новый масштаб катастрофы.

— Вы понимаете, что это значит? — спросил он тихо.

— Да. Что ваша болезнь выгодна не только тетке, лекарю и красивой женщине в трауре. На вас, вероятно, завязаны деньги, договоры, земли, влияние — что-то, что должно оставаться под управлением, пока вы официально живы, но фактически безопасны.

— И если я встану окончательно…

— Кто-то лишится слишком многого.

Молчание стало тяжелым.

Мира стояла у стены, бледная, как сама дурная новость.

— Госпожа… — прошептала она. — Может, стоит позвать охрану?

— И сказать что? Что ночью к новой госпоже пришел вежливый торговец ее вдовством? Боюсь, половина охраны и так уже работает на чьи-то интересы.

Рейнар поднял голову.

— Он прав в одном.

Я повернулась к нему.

— Даже не начинайте.

— Он прав в одном, — повторил он жестче. — Дальше будет хуже.

— Да.

— Для вас тоже.

— Да.

— И после этого вы все еще…

Он не договорил.

Я подошла ближе.

— Что «все еще»?

— Все еще хотите здесь оставаться?

Вот оно.

Не запрет. Не приказ. Вопрос.

Хуже.

Потому что честные вопросы всегда бьют сильнее чужого контроля.

— Да, — сказала я.

— Даже после такого предложения?

— Особенно после него.

— Почему?

Я посмотрела на него очень прямо.

— Потому что теперь я точно знаю, что вы не просто больной муж в ядовитом доме. Вы актив, Рейнар. Живой ключ к чьим-то деньгам, власти и будущему. И если они уже пришли покупать мое молчание, значит, у нас под ногами не семейная драма. У нас крупная схема. А я терпеть не могу, когда меня считают человеком, которого можно вовремя перекупить.

Он молчал. Но в его молчании уже не было прежнего недоверия. Только очень темная, взрослая внимательность.

— Вы сумасшедшая, — сказал он наконец.

— Возможно. Но не продажная.

— Иногда разницы почти нет.

— Для мужчин, которые привыкли все измерять управляемостью, — возможно.

Он провел рукой по лицу. Потом снова посмотрел на меня.

— Если они решат ударить через вас, я…

— Нет.

— Что?

— Даже не пробуйте продолжать эту фразу чем-нибудь героическим. У меня был слишком длинный день.

Угол его рта дернулся.

— Вы не даете мне даже красивую угрозу в защиту жены?

— Нет. Во-первых, это пошло. Во-вторых, вы пока едва стоите после собственного ужина. В-третьих, если кто-то и будет решать, как именно меня защищать, то сначала этот кто-то научится не падать у лестницы.

— Какая безжалостность.

— Да. Зато эффективная.

Он вдруг тихо рассмеялся. Коротко. Низко. Усталость не ушла, тревога тоже, но смех все равно прорвался — как у человека, который уже слишком много дней дышал страхом и наконец увидел рядом кого-то, кто в ответ на предложение стать богатой вдовой только точнее выпрямляет спину.

И в этот момент мне стало до болезненного ясно, что именно делает наш брак по-настоящему опасным.

Не поцелуй.

Не бумаги.

Не семейные сцены.

А то, что мы оба уже начинаем выбирать друг друга не только против них, но и вопреки удобству.

Очень плохая тенденция.

— С этого момента, — сказала я, — никакой ночной ходьбы без меня. Никаких разговоров с незнакомыми людьми. Никакой еды или питья без проверки. И да, я хочу знать, какие внешние партнеры дома могли быть заинтересованы в вашем полумертвом управлении.

— Вы собираетесь допросить меня сейчас?

— Нет. Сейчас я собираюсь проследить, чтобы вы не свалились после сегодняшних новостей. А утром — да. Очень подробно.

— Какая у меня насыщенная семейная жизнь.

— Терпите. Могло быть хуже.

— Например?

— Например, я могла бы взять деньги.

Он посмотрел на меня так резко, что даже Мира вздрогнула.

— Не шутите так.

Я замерла.

Вот это уже было по-настоящему.

Не светская резкость. Не игра. Не ядовитая реплика.

Чистая реакция мужчины, который вдруг слишком ясно представил, что мог бы меня потерять не через смерть, а через расчет.

И именно это меня задело сильнее, чем хотелось бы.

— Ладно, — сказала я тише. — Не буду.

Он несколько секунд не отводил взгляда. Потом медленно кивнул.

— Спасибо.

И вот тут все стало совсем плохо.

Потому что благодарность в его голосе прозвучала честнее, чем поцелуй.

Я отвернулась первой.

— Мира, горячую воду. И запри внешнюю дверь на оба замка. Если ночью кто-нибудь еще захочет обсудить со мной вдовство, я предпочту, чтобы ему пришлось стучать громче.

Когда она вышла, в комнате снова стало тихо.

— Вы не спите сегодня, да? — спросил Рейнар.

— Нет.

— Почему?

— Потому что после таких предложений нормальные люди либо бегут, либо готовятся к следующему удару. Я, как видите, не нормальная.

— Это я уже понял.

Я подошла к окну и задернула штору плотнее. За стеклом чернел мокрый двор. Ни огня, ни движения. Слишком тихо.

— Знаете, что хуже всего в их предложении? — спросила я, не оборачиваясь.

— Что?

— Они даже не усомнились, что вдовство для меня может показаться разумным выходом.

— Для большинства людей так и было бы.