Теперь Орин посмотрел на меня внимательнее. Уже не как на нервную невесту. Как на проблему.

Прекрасно. Я любила ясность.

— Миледи, — сказал он мягче прежнего, — сильные эмоции перед церемонией могут навредить вашему состоянию. Я бы советовал выпить еще несколько капель успокоительного.

— А я бы советовала вам сначала выпить это самому, — ответила я. — Чтобы доказать мне безопасность состава.

Мира едва заметно втянула воздух. Леди Марвен смотрела так, будто мысленно уже выбирала, чем меня наказывать после церемонии. Но я не отвела взгляда.

Пусть запомнят сразу: я не вещь, которую можно поставить в нужный угол и прикрыть кружевом.

— Готовьте госпожу, — бросила леди Марвен Мире. — И проследите, чтобы больше не было сцен.

Она развернулась так резко, что юбка зашуршала по ковру, как сухая трава перед пожаром. Орин задержался на секунду.

— Вы многого не понимаете, миледи, — сказал он тихо.

— Это поправимо, — ответила я. — А вот ваше лицо, если вы еще раз попытаетесь меня одурманить без спроса, может уже не повезти.

Он ушел молча.

Дверь закрылась.

Мира смотрела на меня почти с ужасом.

— Госпожа… зачем вы так?

Я снова подошла к окну.

Во дворе мужчины в черном уже двигались к боковой лестнице. На одной из верхних галерей мелькнула тень — высокий силуэт, который тут же исчез. Слишком быстро, чтобы я успела разглядеть.

— Потому что, Мира, — сказала я, не оборачиваясь, — если меня ведут замуж за умирающего, о болезни которого все говорят шепотом, а лекарь поит меня дрянью, чтобы я не задавала вопросов, значит, здесь давно привыкли, что женщины молчат. А я сегодня проснулась очень неудачной женщиной для такого дома.

Она ничего не ответила.

Я положила ладонь на холодное стекло и впервые позволила себе выдохнуть глубже.

Страха не было. Было другое.

Злость. Собранность. Профессиональный азарт, от которого у нормальных людей портится характер, а у врачей иногда спасаются те, кого уже списали.

Меня собирались отвести к мужчине, которого весь дом считал почти мертвым. Меня нарядили так, будто белый цвет способен превратить насилие в традицию. Меня хотели сделать тихой, растерянной и благодарной за то, что мне вообще позволили остаться в живых внутри чужой судьбы.

Не повезло.

Я поправила рукав, посмотрела в зеркало на свое новое лицо и спокойно сказала:

— Ну что ж. Посмотрим, кого именно они там приготовили мне в мужья.

И почему-то именно в этот момент я впервые ясно поняла: самое опасное в этой свадьбе — не то, что жених может умереть.

Самое опасное — что он, возможно, еще способен выжить.

Мира затягивала на мне перчатки с таким видом, будто готовила не невесту, а жертву к ритуалу, в котором приличным людям лучше не участвовать даже взглядом. Я не мешала. Когда человек боится, он либо врет слишком много, либо проговаривается на мелочах. Мне сейчас были полезны оба варианта.

— Кто будет в храме? — спросила я, пока она поправляла кружево на рукаве.

— Немногие, госпожа. Леди Марвен. Мастер Орин. Управляющий. Два свидетеля от дома. И священник.

— Семья жениха не любит шумных праздников?

Мира опустила глаза.

— Когда лорд заболел, в доме перестали любить многое.

— А семья невесты?

Она замялась.

— Никто не приехал.

Я усмехнулась.

— Как трогательно. Продали — и даже провожать не стали.

Мира вздрогнула, но не возразила. Значит, попала и здесь.

Она закрепила в волосах тонкую жемчужную шпильку и отступила на шаг. В зеркале отражалась женщина, которую старательно превратили в торжественную ложь: белое платье, бледное лицо, светлые глаза, слишком спокойный рот. Снаружи — невеста. Внутри — врач, которой очень не нравилось, что ее ведут к пациенту без анамнеза.

— У Эстер были подруги? — спросила я.

— Нет, госпожа.

— Любовник? Тайная надежда? План побега?

Мира так испуганно уставилась на меня, что я почти пожалела девочку. Почти.

— Простите, я не знаю.

— А письма? Она кому-нибудь писала?

— Все, что приходило, забирала леди Марвен. Говорила, что передаст сама.

Вот и еще один штрих к этой уютной семейной картине. Если женщине контролируют даже переписку, дело давно пахнет не заботой, а хозяйским поводком.

Я взяла со столика тонкую вуаль, повертела в пальцах и положила обратно.

— Это надевать не буду.

— Но так положено…

— Тем более. Я и так здесь единственный человек, которого никто ни о чем не спросил. Не хочу еще и смотреть на свою свадьбу через кружево.

Снизу ударил глухой звук колокола. Один. Два. Медленно, будто дом заранее отмерял кому-то последние минуты.

Мира побледнела.

— Пора, госпожа.

— Разумеется. Такие вещи всегда приходят вовремя, в отличие от здравого смысла.

Она открыла дверь. В коридоре уже ждали двое лакеев в черном и пожилая женщина с кислым лицом, явно поставленная сюда следить, чтобы невеста не решила внезапно обзавестись собственной волей. Я оглядела ее с головы до ног и спокойно сказала:

— Если кто-то собирается хватать меня под локоть, заранее предупреждаю: сломаю палец.

Пожилая женщина поджала губы. Один из лакеев кашлянул, пряча смешок. Уже хорошо. Даже в доме, где все ходят как на похоронах, кто-то еще способен оценить интонацию.

Меня повели по длинному коридору, где на стенах висели портреты людей с одинаково тяжелыми лицами. Род Валтеров, судя по всему, веками совершенствовал искусство смотреть так, будто весь мир задолжал ему покой, деньги и послушание. Мужчины — в темных мундирах и бархате, женщины — с холодными шеями и глазами, которыми удобно одобрять казни. Несколько портретов были затянуты траурной лентой. Один, женский, заставил меня сбавить шаг.

Молодая темноволосая женщина в серебристом платье сидела в кресле, положив ладонь на подлокотник так, словно устала даже от собственной грации. Лицо красивое, но не нежное. Взгляд прямой, почти упрямый. Подпись внизу я прочитать не успела — пожилая надзирательница тут же подалась ко мне.

— Не стоит задерживаться, миледи.

— А это кто? — спросила я.

— Первая леди Валтер.

— Покойная?

— Да.

— Умерла тоже очень вовремя?

Женщина побледнела так быстро, словно я ткнула пальцем в открытую рану. Значит, снова не мимо.

— Идемте, миледи, — процедила она.

Мы спустились по широкой лестнице, где даже шаги звучали приглушенно, будто дом не любил лишнего шума. Внизу пахло воском, влажным камнем и тем же тяжелым цветочным духом, который преследовал меня с пробуждения. Я уже начала его ненавидеть. Запах, которым пытаются замазать правду, рано или поздно впитывается в стены.

Малый храм располагался в боковом крыле. Не отдельное светлое помещение для радости, а тесный каменный зал с узкими окнами и серым полом, по которому тянулись темные полосы старого узора. Свечей было много, но они не делали это место теплее. Скорее наоборот. Свет здесь казался чем-то вроде свидетельства: мы все видим, что происходит, и все равно молчим.

У алтаря уже стояли те, кого перечислила Мира. Леди Марвен — в черном, как дурная мысль. Орин — в темно-зеленом, с лицом человека, который заранее хочет оказаться правым. Священник — сухой, почти прозрачный старик с длинными пальцами. Управляющий — невысокий, плотный, с осторожными глазами человека, пережившего слишком много чужих скандалов. И двое мужчин у стены — свидетели, судя по безразличным лицам, привыкшие подпирать собой любую церемонию, пока она выгодна дому.

Я обвела храм взглядом и только потом увидела его.

Лорд Рейнар Валтер сидел не у алтаря, а в кресле с высокой спинкой, поставленном чуть в стороне, будто и здесь ему отвели место между жизнью и мебелью. Первой я заметила руку — длинную, слишком неподвижную, лежащую на темном подлокотнике. Потом лицо.