Обе кивнули.

— Но, — добавила я, — если кто-то из дома попытается заставить вас молчать слишком настойчиво, приходите сразу ко мне. Не к Марвен. Не к Орину. Не к Селесте. Ко мне.

Лина подняла заплаканные глаза.

— Почему вы нам помогаете?

Я посмотрела на нее.

— Не льсти себе. Я помогаю себе. Просто в этой истории наши интересы пока совпадают.

Это ее, кажется, даже успокоило. Честность часто действует на перепуганных людей лучше, чем ложная доброта.

Я отпустила их через задний коридор, чтобы не сталкивались с лишними глазами. Когда дверь за ними закрылась, Мира подошла ближе.

— Вы правда думаете, леди Селеста работает с мастером Орином?

— Думаю, она слишком давно научилась жить рядом с его схемами, чтобы случайно приносить такие букеты. Вопрос только в другом: она в деле с самого начала или просто привыкла пользоваться тем, что уже построили без нее.

— Это хуже?

— Это умнее.

Я взяла коробку и направилась обратно в восточное крыло. На полпути нас встретил управляющий — тот самый плотный мужчина с осторожными глазами, которого я видела в храме. Сегодня он выглядел так, будто уже трижды хотел исчезнуть из этого дома, но жалованье и возраст все еще держали крепче здравого смысла.

— Миледи, — поклонился он. — Позвольте слово.

— Если это слово не «извините», начнем с плохого.

Он моргнул. Наверное, местные женщины редко разговаривали с ним так, будто он тоже часть интерьера.

— Меня зовут господин Тальвер, — сказал он. — Я управляю домом уже шестнадцать лет.

— Прекрасно. Тогда вы шестнадцать лет наблюдаете здесь очень интересные совпадения. Что вам нужно?

Он понизил голос:

— Я бы не хотел, чтобы в доме начались слухи.

— Поздно. В домах вроде этого слухи начинаются раньше правды и живут дольше всех.

Тальвер вздохнул.

— Тогда я скажу прямо. Сегодня после вашего разговора с леди Марвен и мастером Орином слуги уже шепчутся, что новая госпожа вмешивается в лечение и настраивает лорда против семьи.

— Очаровательно. Значит, мою профессию уже перевели на местный язык как «дерзость».

— Я не разделяю этих слов, миледи.

— Тогда зачем вы их мне принесли?

— Чтобы вы были осторожнее.

Я остановилась.

— Господин Тальвер, вы сейчас напоминаете мне человека, который увидел пожар и решил прежде всего предупредить свечу, чтобы она не выглядела слишком вызывающе.

Он потер переносицу, явно устав от меня еще до того, как успел стать полезным.

— Леди Марвен привыкла, что дом живет без потрясений.

— А лорд Рейнар привык, что ему подмешивают покой в чай, колют удобство в вену и носят цветы с сюрпризом. Не кажется ли вам, что масштаб неприятности слегка неравный?

На лице управляющего мелькнуло что-то вроде испуга. Значит, про цветы он пока не знал. Хорошо.

— Миледи… — начал он.

— Не надо, — перебила я. — У меня сегодня уже был переизбыток мужского тона, объясняющего, что мне следует быть мягче. Если вы хотите мне помочь — принесите список тех, кто за последние полгода отвечал за поставки лекарств, уход за восточным крылом и доступ в северное. Если не хотите — просто отойдите с дороги.

Он молчал. Долго. Потом очень медленно кивнул.

— Я постараюсь.

— Не старайтесь. Сделайте.

Я пошла дальше, не оглядываясь. За спиной Тальвер так и остался стоять в коридоре, словно впервые понял, что новая жена не просто шумная. Новая жена умеет превращать его осторожность в поручение.

Когда я вошла в спальню, Рейнар уже не спал. Лежал на спине, одну руку закинув за голову, и смотрел в потолок с видом мужчины, которому мир снова выдали плохо собранным.

— Ну? — спросил он, не повернув головы. — Дом уже признал вас стихийным бедствием?

— Пока только вредной привычкой. Но я работаю над ростом репутации.

Я поставила коробку на стол и рассказала ему все. Про Лину. Про Ханну. Про флаконы, которые Орин присылает Селесте. Про фразу «полезно привыкнуть к запаху дома». Про длинные полые стебли. Про то, что цветы, вероятнее всего, предназначались мне, а не ему.

Он слушал молча. Только под конец резко выдохнул и прикрыл глаза ладонью.

— Значит, они начали работать и через вас тоже.

— Да. Видимо, сочли, что проще немного притупить мне голову, чем спорить вслух. Не люблю, когда люди выбирают легкие решения за мой счет.

— Вы держитесь странно спокойно.

— Я не спокойно держусь. Я просто уже дошла до того состояния, когда злость начинает работать точнее эмоций.

Он убрал руку с лица и посмотрел на коробку.

— Селеста давно приносила Элизе такие корзины. Та ставила их сначала в спальне, а потом всегда просила вынести. Говорила, от них становится душно.

— И никто не считал это странным.

— В доме, где всем удобнее думать, что женщины просто капризны, вообще многое не считают странным.

Я подошла к окну и распахнула створку сильнее. В комнату вошел холодный воздух. Белые бутоны в коробке качнулись едва заметно.

— Сегодня я поняла одну неприятную вещь, — сказала я.

— Только одну?

— Не язвите. Да, одну главную. В этом доме мою профессию уже сочли дерзостью, потому что она мешает врать складно. А мою тишину, вероятно, заранее приняли бы за слабость.

— И это вас оскорбляет.

— Нет. Это меня развлекает. Потому что теперь я точно знаю, чего они ждали. Покорной жены при полуживом хозяине. Немного испуганной. Немного благодарной. Немного сонной. А получили женщину, которая режет их цветы, вскрывает шкафы и требует списки поставщиков.

Угол его рта дрогнул.

— Тяжелое разочарование для дома.

— Пусть терпят.

Я повернулась к нему.

— Завтра я хочу осмотреть северное крыло.

— Без приглашения Селесты?

— Разумеется. Я же не сошла с ума, чтобы ждать приглашения от женщины, которая присылает одурманенные букеты.

— Марвен поднимет шум.

— Прекрасно. Мне уже начинает казаться, что без шума здесь вообще ничего не двигается.

Он смотрел на меня долго. Потом сказал:

— Вы действительно не умеете бояться вовремя.

— Умею. Просто не вижу в этом высокой доходности.

— А если они ударят сильнее?

Я подошла ближе к кровати.

— Тогда ударю в ответ точнее.

Он молчал. И в этом молчании впервые не было прежней настороженной враждебности. Недоверие — да. Усталость — безусловно. Но уже не та ледяная дистанция, с которой он встретил меня у алтаря. Мы все еще не были союзниками в красивом смысле слова. Просто двумя людьми, которых один и тот же дом пытался сделать удобнее разными способами.

— Отдохните, — сказала я. — Вечером попытаемся пройтись еще раз. И да, я хочу, чтобы ночью здесь дежурила только Мира.

— А если тетка пришлет другую сиделку?

— Тогда эта сиделка очень быстро поймет, что у меня тяжелый характер и свободная рука.

— Обнадеживает.

— Для меня — да.

Я накрыла коробку тканью и поставила ее подальше от кровати.

За окном темнело. В длинном коридоре за дверью уже начинала копиться вечерняя тишина — та самая, которую в этом доме, видимо, считали признаком порядка. А я уже знала, что это не порядок. Это просто хорошо выученная привычка не шуметь, пока рядом кого-то медленно душат удобством.

И именно поэтому я не собиралась быть тихой.

В этом доме мою профессию сочли дерзостью.

А мою тишину — слабостью, которой можно воспользоваться.

Очень жаль для них.

Я умею работать и в первом режиме, и во втором.

Но если уж меня заставляют выбирать, я всегда выбираю тот, от которого потом плохо спят виноватые.

К вечеру дом притих так, как притихают люди после неудачной попытки отравить воздух и назвать это воспитанием. Никто больше не ломился в восточное крыло с заботой, настоями или рекомендациями сохранять семейное достоинство. Это было почти подозрительно.