А я окончательно решила, что он слишком упрям, чтобы умереть вовремя для своих родственников.

Я не люблю разговоры, которые приходится прерывать из-за слабости пациента. Они всегда оставляют неприятное чувство незакрытой раны. Но Рейнар после укола держался только на злости и остатках самолюбия, а я не из тех врачей, кто путает продуктивную беседу с доведением человека до обморока ради красивой сцены.

— Хватит на сегодня, — сказала я, когда он в третий раз за несколько минут слишком медленно моргнул и перевел взгляд мимо меня, словно собирая комнату заново.

— Я в порядке.

— Это фраза мужчин, после которых обычно приходится поднимать тяжелые предметы с пола.

— Вы невыносимы.

— Зато внимательна. Ложитесь.

Он хотел огрызнуться еще, я видела. Но сил на полноценное сопротивление уже не хватало. Это меня злило не на него, а на тех, кто довел его до состояния, где даже злость приходилось экономить.

Я помогла ему вернуться на кровать. На этот раз без игры в независимость — просто потому, что он уже не тянул на красивое упрямство в вертикальном положении. Пульс после короткого разговора снова стал чаще, под кожей у виска дрожала тонкая жилка. Я поправила подушку, отодвинула тяжелое покрывало и только тогда отошла.

— Если вы сейчас скажете, что умеете быть заботливой, я вам не поверю, — пробормотал он, не открывая глаз.

— Правильно. Я не заботливая. Я профессионально раздраженная.

— Это чувствуется.

— Спите.

— Это приказ жены или врача?

Я бросила на него взгляд.

— Это приказ человека, который пока не хочет объяснять дому, почему хозяин снова валяется без чувств после визита родственников.

Он хмыкнул, но уже через минуту дыхание стало ровнее. Не глубоким сном, нет. Скорее осторожным уходом в дрему, когда организм пытается добрать силы, а сознание все еще не до конца доверяет миру вокруг.

Я подождала немного, проверила, нет ли новой дрожи в руках, и только потом вышла в смежную комнату. Мира тут же поднялась с табурета.

— Как он?

— Жив. Уже неприятность для некоторых людей.

Она кивнула так быстро, будто и сама боялась сказать это вслух.

— Госпожа… внизу спрашивали, будете ли вы обедать с леди Марвен.

— Нет.

— Я так и сказала.

— Умница.

Я подошла к окну. Во внутреннем дворе было тихо. Слишком тихо для дома, где несколько часов назад попытались грубо вернуть хозяина в привычное беспомощное состояние. Значит, сейчас не суетятся. Сейчас считают, что делать дальше. Это хуже. Суетящиеся враги ошибаются чаще.

— Кто из женщин в доме носит траур? — спросила я вдруг.

Мира растерялась.

— Простите?

— Не делай вид, что не поняла. Я видела утром портрет первой жены. И я уже знаю, что после ее смерти здесь слишком многое стало удобно. Кто продолжает носить траур так, будто это не память, а заявление?

Мира опустила глаза.

— Леди Селеста.

— Это кто?

— Двоюродная сестра покойной леди Элизы. Она живет в северном крыле. Приехала после похорон… и с тех пор почти не уезжала.

Вот оно.

— Молодая?

— Да.

— Красивая?

Мира замялась.

— Очень.

Я усмехнулась.

Красота в таких домах почти всегда идет в комплекте с ролью, которую кто-то уже успел ей подобрать.

— И как она относится к милорду?

Мира побледнела.

— Я… я не могу знать.

— Можешь. Ты просто боишься сказать.

Она комкала передник так, что нитки почти затрещали.

— После смерти леди Элизы многие думали… что если лорд оправится, семья может устроить новый брак. Леди Селеста часто бывала рядом. Потом он слег. А она осталась.

Осталась. Какая удобная формулировка. Люди вообще очень любят оставаться рядом с титулами, когда уверены, что сам титул уже не встанет и не возразит.

— Она сейчас в трауре?

— Да, госпожа. Почти всегда в черном.

— Прекрасно. Значит, в этом доме есть еще одна женщина, которой очень долго было выгодно оплакивать не только покойную кузину, но и чужое выздоровление.

Мира подняла на меня испуганный взгляд.

— Вы думаете, она…

— Я думаю, — перебила я, — что в домах вроде этого почти никто не держится поблизости просто так. Особенно женщины в красивом трауре.

В дверь тихо постучали.

Мы обе обернулись.

Не глухой уверенный стук Марвен. Не быстрый, почти виноватый — прислуги. Этот стук был другим. Аккуратным. Мягким. Таким обычно входят люди, очень уверенные, что имеют на это право и без громкости.

Я кивнула Мире.

— Открой.

Она подошла к двери так, будто ждала приговор. На пороге стояла женщина лет двадцати пяти, может, двадцати шести. Высокая. Тонкая. Черное платье сидело на ней так безупречно, что траур выглядел не болью, а дорогой идеей. Светлое лицо, темные волосы, спокойный рот. Красота не нежная — холодная, выверенная, привычная к тому, что на нее смотрят. В руках — небольшая корзина с белыми цветами.

Конечно. Еще и цветы. Люди в этом доме вообще удивительно упорны в своей любви к символам, от которых хочется вымыть руки.

Женщина перевела взгляд с Миры на меня. Ни растерянности. Ни вежливой паузы. Она сразу поняла, кто я.

— Леди Эстер, — произнесла она. Голос оказался низким, приятным и слишком хорошо воспитанным, чтобы в нем сразу услышать яд.

— Уже нет, — сказала я. — Но можете считать, что вам повезло застать меня в хорошем настроении. Кто вы?

В ее глазах мелькнуло едва заметное удивление. Не от грубости. От того, что я не стала играть в их местную церемониальность.

— Леди Селеста Морвейн, — ответила она. — Кузина покойной Элизы. Я пришла узнать, как чувствует себя Рейнар. И выразить вам сочувствие в связи с… столь неожиданным началом брака.

Я посмотрела на корзину у нее в руках.

— Если там цветы, оставьте их себе. В этой части дома и так слишком много вещей, которые пытаются красиво замаскировать неприятный запах.

Мира за моей спиной едва слышно втянула воздух. Селеста не дрогнула. Очень хорошо держала лицо. Опытная.

— Понимаю, — сказала она спокойно. — Вас предупреждали о тяжести его состояния?

— Нет. Меня вообще о многом не предупреждали. Видимо, решили, что невесты лучше работают вслепую.

Она перевела взгляд мне за плечо, на дверь спальни.

— Он спит?

— А вы надеялись войти и посмотреть сами?

— Я жила в этом доме задолго до вашего появления, — сказала она мягко. — И привыкла, что мне не нужно получать разрешение, чтобы беспокоиться о семье.

Я улыбнулась. Тоже мягко.

— А я, к сожалению, очень быстро отвыкла пропускать к тяжелому пациенту женщин, которые слишком красиво носят траур и слишком уверенно называют себя семьей.

Вот тогда она впервые посмотрела на меня по-настоящему. Без шелка в голосе. Без церемонии. Как на проблему.

Да. Узнала.

Именно этого я и ждала.

— Вы врач, — сказала она.

— Уже доложили?

— Это видно.

— Надеюсь, не по лицу. Оно у меня вообще-то мирное, если никто не лезет к моему мужу с дурными намерениями.

Селеста опустила взгляд на мою руку с кольцом. Ненадолго. Но достаточно, чтобы я заметила. Не боль. Не зависть. Скорее быстрое, почти математическое раздражение человека, чью расстановку фигур на доске кто-то внезапно испортил новым ходом.

— Ваш муж, — произнесла она, — давно не принадлежит себе так, как вам, вероятно, хотелось бы думать.

— Какая интересная фраза. Особенно для женщины, которая не спешит уезжать из дома после смерти кузины.

Мира перестала дышать. В буквальном смысле. Я даже услышала тишину за ее испугом.

Селеста поставила корзину на консоль у двери.

— Вам будет трудно здесь, — сказала она почти доброжелательно. — Вы попали в дом, который не любит резких перемен.

— А я в них отлично работаю.

— Возможно. Но не все перемены переживают те, кто их начинает.