Комната ненадолго затихла. Только огонь в камине потрескивал, да где-то снаружи скрипнула дверца шкафа.

Потом Рейнар тихо сказал:

— Селеста однажды принесла Элизе такие же цветы. За неделю до ее смерти.

Я медленно выпрямилась.

— Вы только сейчас об этом вспомнили?

— Нет. Я только сейчас понял, что это может значить что-то кроме дурного вкуса.

Вот оно.

Иногда правда не прячется. Она просто лежит в памяти человека, пока не приходит кто-то достаточно злой, чтобы сложить все в одну картину.

— Значит, — сказала я спокойно, — сегодня мы уже не просто лечим вас от семейной заботы. Сегодня мы начинаем копать смерть вашей первой жены по-настоящему.

Он отвел взгляд к окну.

— Вам это нравится.

— Нет, — ответила я. — Мне нравится момент, когда люди, привыкшие тихо травить других, впервые понимают, что их начали разбирать по слоям.

Снаружи послышались торопливые шаги Миры.

— Госпожа! — донеслось из-за двери. — Горничную леди Селесты нашли. Но она не хочет идти одна.

Я улыбнулась очень медленно.

— Ну конечно. Значит, сначала поговорим с той, кто уже понял, что красивый траур может оказаться уликой.

Я взяла коробку с цветами, стряхнула с юбки невидимую пыль и посмотрела на Рейнара.

— Не скучайте. Я скоро вернусь с новыми неприятными людьми.

— Вы приносите их с пугающей регулярностью.

— Это не я. Это ваш дом укомплектован плохо.

И вышла из комнаты с очень ясным чувством.

Склянки, шприцы, настои — все это было грязно, но хотя бы прямолинейно.

А вот женщина, которая приносит отравленные цветы в трауре по мертвой кузине, — это уже не лечение.

Это стиль.

И такой стиль я ломаю с особым удовольствием.

Горничная Селесты ждала в конце галереи так, будто ее не позвали на разговор, а вывели на суд, где пока еще не решили, станут ли душить сразу или сначала дадут соврать. Молодая, темноволосая, с красивым, но уже испуганным лицом. Рядом с ней стояла женщина постарше из оранжереи — сухая, с натруженными руками и тем осторожным взглядом, какой бывает у людей, давно научившихся не иметь мнения там, где оно может стоить места.

Мира держалась в стороне, но так, чтобы при необходимости успеть подать мне и стул, и яд, и свидетеля. Умная девочка.

— Идемте, — сказала я. — Не в коридоре же позориться. У стен здесь, похоже, слух лучше, чем у половины слуг.

Я отвела их в маленькую пустую комнату рядом с бельевой. Не потому, что люблю тайные беседы. А потому, что в домах вроде этого правду лучше добывать там, где люди не чувствуют за спиной хозяйский взгляд. Иногда это делает их смелее. Иногда — только заметнее в трусости. Мне подходили оба варианта.

Я поставила на стол коробку с цветами, сама села напротив и кивнула Мире на дверь.

— Никого не впускать.

— Да, госпожа.

Горничная сглотнула. Женщина из оранжереи побелела, когда увидела белые бутоны в коробке.

Вот и первая реакция.

— Имена, — сказала я.

— Лина, миледи, — прошептала горничная.

— Ханна, миледи, — отозвалась женщина из оранжереи.

— Прекрасно. Тогда начнем без кружева. Кто из вас касался этой корзины последней?

Обе молчали.

Я дала тишине повисеть. Люди очень не любят пустоту после вопроса. Она заставляет их или говорить, или слишком заметно не говорить.

Первой сдалась Ханна.

— Цветы срезали у нас утром, миледи. Я сама отбирала лучшие. Но дальше корзину забрала не я.

— Кто?

— Девушка от северного крыла. От леди Селесты.

Я перевела взгляд на Лину.

— Ты?

— Да, миледи. Но я только отнесла корзину в комнату госпожи.

— И что там было потом?

— Ничего, миледи.

— Врать надо увереннее, — сказала я спокойно. — Или хотя бы не так дрожать на слове «ничего».

Лина вспыхнула и стиснула пальцы.

— Я не… я правда…

— Еще раз. После оранжереи корзина попала в комнату леди Селесты. Потом?

Она бросила быстрый взгляд на дверь. На Миру. На коробку. Потом — на мои руки. Правильно. Обычно люди лучше всего врут тем, кто выглядит мягким. А я сейчас явно не была похожа на мягкую женщину, которой можно скормить домашнюю версию событий.

— Госпожа велела мне уйти, — сказала Лина наконец. — А когда я вернулась, корзина уже стояла на столике у окна.

— И?

— И она сказала отнести ее в восточное крыло. К вам.

— Не к милорду?

— Нет, миледи. К вам.

Очень интересно.

— Значит, цветы предназначались мне.

Ханна втянула воздух сквозь зубы. Лина закрыла глаза, будто уже пожалела, что открыла рот.

— Вы знали, что они обработаны? — спросила я.

— Нет! — выдохнула она слишком быстро. — Я клянусь, миледи, я не знала.

— А теперь давай проверим, насколько ты любишь клятвы. Почему у тебя руки дрожат сильнее, чем у человека, который просто отнес цветы?

— Потому что я знаю, что вы уже что-то нашли.

— Отлично. Значит, голова работает. Продолжай.

Лина сглотнула.

— Когда я взяла корзину во второй раз, от нее пахло сильнее, чем раньше. Не просто цветами. Чем-то… сладким. Но я подумала, может, госпожа велела добавить ароматическое масло. Она любит, когда в комнатах пахнет одинаково.

— Одинаково чем?

— Белыми цветами, миррой и сладкой настойкой… иногда мастер Орин присылает ей флаконы.

Я постучала пальцем по столу.

— Вот это уже интереснее. Орин часто присылает леди Селесте флаконы?

Лина поняла, что зашла слишком далеко. Поздно.

— Иногда, — прошептала она.

— Для чего?

— Я не знаю.

— Неправда.

Она закусила губу.

— Для сна. Для успокоения. От головной боли.

— И она сама велела тебе нести цветы мне в комнату?

— Да, миледи.

— С какими словами?

Лина побледнела.

Я смотрела не мигая. Иногда человеку достаточно понять, что отмолчаться уже не получится, и он начинает выдавать нужное сам, лишь бы это быстрее закончилось.

— Она сказала… что новой госпоже в восточном крыле будет полезно привыкнуть к запаху дома.

Вот оно.

Я чуть склонила голову.

— Полезно привыкнуть к запаху дома, — повторила я. — Какая удивительно точная фраза для женщины, которая носит траур, как корону.

Ханна впервые подала голос без вопроса:

— Миледи, я не знала, что в цветы что-то подмешают. У нас в оранжерее такого не делают. Мы только срезаем, упаковываем и отдаем. Но…

Она замолчала.

— Но?

— Иногда для северного крыла отдельно просят белые астралии. Только их. И всегда с самыми длинными стеблями.

— Почему это важно?

— Потому что в полый стебель легче ввести что угодно, если делать это тонкой иглой, — сказала я.

Ханна закрыла рот, словно проговорилась не мне, а собственной беде.

— Кто тебя этому научил? — спросила я.

— Никто, миледи. Я просто… видела однажды, как мастер Орин держал стебель над светом и что-то проверял. Тогда подумала, что это из-за болезни растений.

Я усмехнулась без радости.

— Конечно. Болезнь растений. А потом эти растения оказываются у постели больных людей. Как удобно устроен мир, когда никто не любит задавать следующий вопрос.

Лина уже почти плакала, но старалась делать это тихо. Дисциплинированная прислуга. Мне всегда особенно жаль именно таких: их ломают не потому, что они злы, а потому, что они приучены бояться точнее, чем думать.

— Селеста знает, что ты сейчас здесь? — спросила я.

— Нет, миледи. Я сказала, что меня позвали помочь в бельевой.

— Хорошо. Значит, у нас есть немного времени до того, как она поймет, что ее цветы заговорили.

Я взяла один из бутонов и осторожно покрутила в пальцах.

— Слушайте меня внимательно обе. Сейчас вы выходите отсюда и ведете себя так, будто этот разговор был о расшитой скатерти и нехватке лавандового мыла. Никому ни слова о коробке, о запахе, о стеблях, о северном крыле и о том, что я знаю про Ориновы флаконы. Если одна из вас проговорится раньше времени, вас не спасет даже то, что я сегодня в хорошем настроении. Ясно?