Геллар дочитал до конца и поднял глаза на Орина.

— Вы вели вторичный журнал дозировок?

Орин ответил не сразу.

— Это были рабочие заметки. Не для официального архива.

— Почему они не совпадают с архивом?

— Потому что не всякое наблюдение имеет клиническую значимость.

— А подготовленный ночной укол против опасных выводов жены тоже не имеет?

Вот теперь в комнате стало тесно уже не только от нашей с Рейнаром правды.

Орин промолчал.

Я увидела, как у Марвен сжались пальцы на подлокотнике. Селеста отвела взгляд. Тальвер вообще старался дышать как можно незаметнее.

Но им мало было бить по моей работе.

Марвен пошла дальше.

— Даже если допустить ошибки в лечении, — сказала она, — это не отменяет главного. Поведение миледи стало недопустимым для женщины в ее положении. Она слишком быстро и слишком глубоко вошла в личную жизнь милорда, подрывая иерархию дома и превращая тяжелую ситуацию в… эмоциональную зависимость.

Вот оно.

Третий нож — в лицо.

Очень старый. Очень женский. Очень удобный.

Не можешь выбить женщину как врача — сделай из нее плохую любовницу, опасную жену, истеричную привязчивую дурочку, которая уже не различает, где долг, а где чувство.

Я даже почти уважала предсказуемость.

— Серьезно? — спросила я. — После всего, что вы сделали, вы решили бить по мне моралью?

— Я решила напомнить, — сказала Марвен, — что вы пришли сюда не как хозяйка его души.

Я медленно повернула голову к Рейнару.

Он сидел молча.

Очень молча.

И именно это было самым опасным.

Потому что я уже знала его слишком хорошо: когда он переставал отвечать быстро, значит, внутри у него уже дозревало нечто, после чего людям обычно становится очень неуютно за собственным столом.

— Милорд, — мягко сказал Геллар. — Мне необходимо понять, воспринимаете ли вы вмешательство своей жены как поддержку или как давление.

Все.

Вот момент.

Вот та точка, ради которой они и собирали эту комнату.

Если он скажет хоть что-то двусмысленное — мне отрежут право быть рядом. Если начнет защищать меня слишком резко — это тут же объявят доказательством той самой опасной взаимозависимости. Красивый капкан.

Я не отвела взгляда от Рейнара.

И ничего не сказала.

Потому что сейчас это был его удар. Не мой.

Он поднял голову.

Посмотрел сначала на Геллара. Потом на Марвен. Потом на Орина. Потом на меня.

Очень спокойно.

Слишком спокойно.

— Вы хотите знать, — произнес он, — лишила ли она меня права думать.

Никто не ответил.

— Нет, — сказал он. — Она вернула мне его.

Марвен побледнела.

Орин дернулся, будто хотел немедленно возразить, но Рейнар уже продолжал:

— Вы хотите знать, подталкивает ли она меня к опасной активности.

Пауза.

— Нет. Она впервые за долгое время называет мою слабость не судьбой, а тем, чем она и была — очень удобно организованной системой.

Теперь он посмотрел прямо на тетку.

— И если в этом доме кому-то кажется, что проблема в ее чувствах ко мне, значит, этот человек уже слишком боится признать собственные мотивы.

У Марвен дернулась щека.

Селеста прикрыла глаза на секунду.

А я поняла, что дышу слишком редко.

Потому что он только что сделал больше, чем просто защитил меня.

Он выбил у них из рук оба инструмента сразу: и обвинение в профессиональной самонадеянности, и попытку свести все к моей женской привязанности.

— Милорд, — начал Орин, — вы сейчас говорите под сильным влиянием…

— Да, — перебил его Рейнар. — Под влиянием ясности, которую вы так долго считали побочным эффектом, а не целью лечения.

Геллар опустил ладони на бумаги.

— Мне нужно время, чтобы изучить эти записи полностью, — сказал он. — Но уже сейчас очевидно, что часть действий мастера Орина требует отдельного разбора. А вмешательство миледи…

Он посмотрел на меня.

— Не выглядит самовольной истерией.

Какое милое понижение в статусе обвинения. Уже почти комплимент.

— Благодарю, — сказала я. — Редко получаю официальное подтверждение того, что не сошла с ума только потому, что оказалась права раньше мужчин в комнате.

Марвен повернулась к Геллару резко.

— Вы делаете выводы на основании непроверенных бумаг и слов женщины, чье происхождение само по себе…

Вот.

Опасный поворот.

Слишком быстрый.

Слишком злой.

Я даже не сразу поняла, что сейчас произойдет, пока она не закончила:

— …уже должно было научить ее скромности и благодарности за то, что ей вообще дали имя в этом доме.

Тишина ударила по комнате сильнее, чем если бы она дала мне пощечину.

Вот и все.

Вот он — настоящий смысл ее отношения ко мне. Не шумная невеста. Не неудобная жена. А женщина, которую они сочли купленной, спасенной, получившей статус как подачку и потому обязавшейся молчать.

Я уже открыла рот.

Но Рейнар опередил меня.

Он встал.

И в этой секунде в комнате стало так тихо, будто даже дом понял: дальше уже нельзя делать вид, что тут просто семейный спор.

— Хватит, — сказал он.

Негромко.

Но так, что у Тальвера по-настоящему побледнели губы.

— Еще одно слово в этом тоне о моей жене, — продолжил Рейнар, — и вы выйдете отсюда уже не как тетка дома, а как женщина, которой запретили говорить при мне.

Марвен замерла.

Орин даже не пошевелился.

Геллар очень медленно выпрямился в кресле.

А я впервые за все это время поняла, что их ошибка была не в том, что они решили напасть на меня.

Их ошибка была в том, что они сделали это при нем — после всего, что уже произошло.

Он подошел на шаг ближе к столу.

— Моя жена, — произнес Рейнар, — имеет право лечить меня, пока я ей это позволяю. Имеет право говорить за себя. И имеет право быть рядом со мной не потому, что дом так решил, а потому, что я сам больше не отдам ее в ваши удобные интерпретации.

Некоторые фразы не оставляют после себя вариантов.

Эта была именно такой.

Я смотрела на него и впервые за весь этот чертов разговор не чувствовала ни ярости, ни желания уколоть в ответ, ни холодного профессионального удовольствия от удачного расклада.

Только очень опасное, очень женское понимание: меня только что защитили не как полезного врача, не как свидетеля, не как элемент стратегии.

Меня защитили как свою женщину.

Проклятье.

Это было хуже любого поцелуя.

Потому что после такого гораздо труднее делать вид, что между нами все еще только война и лечение.

Марвен медленно опустилась обратно в кресло.

Она не проиграла. Пока нет. Но поняла, что сегодня именно ей не дали главное — право определить меня за него.

Геллар собрал бумаги.

— На сегодня достаточно, — сказал он. — Я заберу копии для изучения. До окончательного вывода любые изменения схемы лечения — только с прямого согласия милорда и в присутствии миледи.

Орин побелел.

Очень хорошо.

Я села лишь тогда, когда села вся их уверенность.

И только в этот момент заметила, как сильно дрожат у меня пальцы под столом.

Не от страха.

От того, что меня только что попытались лишить права лечить, любить и говорить одновременно.

И именно на этом они впервые по-настоящему проиграли мне.

После малого зала совета дом уже не притворялся спокойным. Он притворялся воспитанным. А это гораздо интереснее. Спокойствие еще можно сыграть искренне. Воспитанность в момент, когда под ее коврами уже шевелится паника, всегда пахнет одинаково: натертым деревом, тихими шагами, слишком ровными голосами и тем особым напряжением, когда даже слуги держат подносы аккуратнее, будто боятся расплескать не суп, а чужую тайну.

Я вернулась в восточное крыло вместе с Рейнаром, но уже знала: прятаться в этой части дома дольше нельзя. Они пробовали бить по мне через лечение, через приличие, через происхождение. Пробовали покупать, пугать, изолировать, выносить меня из уравнения руками. Все. Хватит.