Наконец-то. Хоть одна угроза без кружев.

— Это вы сейчас меня предупредили? — спросила я.

— Я? Нет. Я всего лишь женщина, которая слишком давно смотрит на этот дом изнутри и знает, как быстро здесь наказывают тех, кто торопится с выводами.

— Тогда у нас с вами есть одно различие, леди Селеста. Вы давно смотрите и молчите. А я только пришла и уже устала от этого молчания.

Она чуть склонила голову. Не уступка. Оценка.

— С Элизой было иначе, — сказала она вдруг.

Я замерла внутренне, но снаружи не шевельнулась.

— Расскажите.

— Она сначала наблюдала. Долго. А потом начала задавать вопросы не тем людям.

— И умерла.

— Да.

— Вы скорбите по ней очень красиво.

Теперь удар лег точно. Глаза Селесты стали холоднее.

— Вы меня не знаете.

— А вы меня уже оценили достаточно, чтобы говорить о моей судьбе в этом доме. Значит, квиты.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга молча. Это уже был не разговор двух женщин. Это была первая настоящая проверка на прочность. Я видела в ней не соперницу в банальном смысле, не «бывшую или будущую». Я видела умную женщину, давно встроенную в опасный порядок дома и недовольную тем, что новая жена оказалась не декоративной сиделкой, а человеком с руками, глазами и дурным характером.

— Зачем вы пришли на самом деле? — спросила я.

Она ответила честно. Почти.

— Посмотреть, кто вы.

— И?

Селеста чуть улыбнулась. Очень тонко.

— Вы не жена. Вы помеха.

— Спасибо. Взаимно.

Это ее удивило. Совсем слегка. Наверное, большинство женщин в таких домах пытается после подобной фразы либо оправдаться, либо обидеться. А я не люблю тратить чувство собственного достоинства на плохую драматургию.

— Тогда позвольте дать вам совет, — сказала она.

— Не люблю советы от людей, которые слишком долго выживали в опасных домах ценой молчания.

— И все же. Если вы хотите, чтобы Рейнар прожил дольше, не делайте вид, что уже понимаете, кто его враг.

— Боюсь, поздно. Сегодня мне это довольно наглядно показали шприцем.

Она замолчала. На этот раз по-настоящему.

— Так вы уже знаете, — тихо сказала Селеста.

— Я уже знаю достаточно, чтобы не впускать в его комнату красивых женщин с белыми цветами и лицом, на котором траур сидит как удачное наследство.

Ее губы дрогнули. Почти болезненно. Значит, попала не только в расчет, но и в живое место. Полезно.

— Вы жестоки, — сказала она.

— Я точна. Это звучит похоже только для тех, кому правда портит планы.

Селеста взяла корзину обратно.

— Хорошо. Пусть будет так. Но запомните одно, леди… как мне теперь вас называть?

— Как угодно. Лишь бы не покойной заранее.

— Запомните, — повторила она, словно не услышала колкости. — В этом доме опасны не те, кто громче всех говорит. Опасны те, кто слишком долго умеет ждать.

— Спасибо. Я тоже умею.

Она кивнула. И ушла. Не торопясь. Не оборачиваясь. Как человек, который еще не проиграл, но уже понял, что привычный порядок дал трещину.

Мира закрыла дверь и повернулась ко мне.

— Госпожа… вы правда думаете, она желает милорду зла?

Я подошла к консоли, где от корзины остался легкий запах белых цветов. Слишком сладкий. Слишком знакомый с самого моего пробуждения.

— Я думаю, она желает не ему. Она желает себе будущего, в котором все должно было сложиться понятнее и тише. А я очень не вовремя проснулась.

— Она красивая, — ляпнула Мира и тут же прикусила язык.

Я посмотрела на нее.

— И что?

— Ничего, госпожа.

— Правильно. Красота — плохой аргумент, если в комнате уже есть яд, траур и чужой шприц.

Я взяла с консоли один цветок, поднесла к носу и замерла.

Запах был не просто сладким. В глубине чувствовалась знакомая горечь. Очень слабая. Почти неуловимая. Но после последних суток я уже начинала ненавидеть людей, которые любят добавлять горечь туда, где ее никто не ждет.

— Мира, — сказала я. — Принеси чистый платок. И коробку. Плотную. Без дыр.

Она моргнула.

— Зачем?

— Потому что, кажется, в этом доме даже скорбят с примесью.

Я осторожно завернула цветок в кусок ткани и посмотрела на дверь, за которой исчезла Селеста.

Женщина в трауре узнала во мне не жену.

Она сразу увидела помеху.

А значит, я была уже не просто новой фигурой в чужом браке.

Я стала тем, что ломает чужое ожидание слишком рано, чтобы меня оставили в покое.

Я не люблю, когда мне подсовывают красивую мерзость. Она всегда рассчитана на то, что человек сначала оценит форму, а только потом поймет, чем именно его пытаются взять за горло. Цветы Селесты были как раз из этой породы. Белые, дорогие, пахнущие невинностью для тех, кто не привык принюхиваться глубже.

Мира принесла коробку, платок и ножницы для вышивки. Я заперла дверь смежной комнаты, где спал Рейнар, и разложила все на маленьком столике у окна. Свет был паршивый, серый, но мне хватало. В хорошей диагностике половина дела — не приборы, а злость и внимательность.

— Что вы ищете? — шепотом спросила Мира.

— Подтверждение того, что в этом доме даже скорбь подают с добавками.

Я снова взяла цветок, на этот раз осторожнее. Белые лепестки были плотными, почти восковыми, с чуть липким налетом у основания. Не естественным. Слишком гладким. Я провела ногтем по внутренней стороне одного лепестка. Остался едва заметный мутный след.

— Вот так, — пробормотала я. — Уже интереснее.

— Это яд?

— Пока нет. Пока это повод никому здесь не верить, даже если тебе улыбаются слишком красиво.

Я поднесла лепесток ближе к свету. У самого основания была тонкая прозрачная пленка, словно цветок слегка опрыскали чем-то маслянистым. Не много. Ровно столько, чтобы запах не менялся резко и чтобы кожа, случайно коснувшаяся сока, потом долго не понимала, почему у человека в голове будто стало мягче, а в теле — слабее.

— Принеси воды. Не для него. Для меня. И кусок белой ткани, если найдешь.

Мира унеслась, а я взяла второй цветок из корзины. Потом третий. На двух был тот же след. На одном — нет. Значит, не случайность. Не особенность сорта. Работали выборочно и руками.

Когда Мира вернулась, я разрезала один бутон вдоль. Внутри, у стебля, под внешней оболочкой, пряталась темная густая капля, слишком вязкая для сока. Я понюхала и едва не выругалась вслух.

Горечь. Сладость. Та же проклятая сладость, которую я уже чуяла в настое, в разбитом пузырьке и на шприце. Только здесь она была слабее, тоньше, рассчитанной не на быстрое отключение, а на медленное соприкосновение. Если человек долго держит цветы рядом, вдыхает, трет пальцами, потом касается лица или губ — мизерная доза все равно попадает куда надо.

— Ну конечно, — сказала я. — Ну конечно. Зачем колоть и подмешивать, если можно просто украсить комнату.

Мира побледнела так, что веснушки у нее на носу стали темнее.

— Она хотела отравить вас?

— Нас. Или только меня. Или проверить, насколько быстро у меня работает голова. Вариантов много, а добрых среди них почему-то ни одного.

Я расправила белую ткань, капнула на нее немного жидкости из стебля и подождала. Через несколько секунд на волокнах проступило светло-желтое пятно с сероватым ореолом по краям. Реакция грубая, примитивная, но для меня достаточная: смесь на масляной основе, вероятно с тем же седативным компонентом, который уже использовали на Рейнаре, только в другой концентрации.

— Эту корзину кто принес? — спросила я.

— Леди Селеста сама, госпожа.

— А до того она была в чьих руках?

— Не знаю… наверное, у ее горничной. Или в оранжерее.

— Значит, надо будет узнать.

Я завернула разрезанный цветок в ткань, убрала в коробку и только тогда позволила себе выдохнуть.

Мне впервые по-настоящему захотелось убивать.