— Можем спуститься медленнее, — сказала я.

— Мы и так ползем с достоинством раненой гвардии.

— Главное слово тут «с достоинством».

Первую ступень он взял сам. Вторую тоже. На третьей его ладонь почти незаметно сжалась на перилах сильнее, чем нужно. Я подвинулась ближе.

— Если сейчас начнете строить из себя героя, я вас ненавижу заранее.

— Вы удивительно воодушевляющая жена.

— Я врач. Не путайте жанры.

К середине пролета я уже чувствовала, как от него идет напряжение волнами. Но он держался. Не на силе. На злости, дисциплине и каком-то мрачном достоинстве, которое, кажется, не позволяло ему рухнуть хотя бы из принципа. Когда мы спустились в нижний холл, там стало тихо. Не потому, что людей было много. Наоборот, их было немного. Но каждый успел увидеть достаточно, чтобы новость пошла дальше быстрее ветра.

— Милорд… — выдохнул кто-то из старших слуг.

Рейнар даже не повернул головы.

— Да, — сказал он сухо. — Пока еще.

Я почти улыбнулась.

Большой зал оказался освещен мягко, по-вечернему. Круглый стол, чайный сервиз, свечи, серебро, безупречно разложенные салфетки. Семья снова пыталась делать вид, будто все у них прилично, благородно и спокойно. Это было трогательно.

Марвен сидела во главе стола. Селеста — справа от нее, в черном, как аккуратно поданная угроза. Орин — чуть поодаль, будто хотел одновременно быть ближе к хозяину и дальше от любой ответственности. Тальвер стоял у буфета, и, к его чести, лицо у него оказалось не таким каменным, как у остальных. Скорее усталым. Будто он уже понял, что сегодняшний вечер потом придется долго разгребать по углам памяти.

Когда мы вошли, никто не встал сразу. На секунду они все просто смотрели.

И в этой секунде было видно все.

Марвен — не ожидала.

Селеста — поняла, что букет не сработал так, как хотелось.

Орин — быстро считал, насколько плох его день.

Тальвер — мысленно начал составлять новые списки слуг, которым придется заткнуть рты до утра.

А вот мне, как ни странно, стало легче.

Потому что в этой комнате внезапно всем стало тесно.

Всем, кроме меня.

— Добрый вечер, — сказала я. — Надеюсь, мы не слишком разрушили вашу веру в стабильность.

Марвен первой вернула себе голос.

— Рейнар. Я не ожидала, что ты спустишься.

— Это видно, — ответил он и медленно подошел к столу.

Я не тянула его за руку, не подпирала демонстративно. Просто шла рядом. Но, кажется, именно это бесило их сильнее всего: он не был один, но и не выглядел прикованным ко мне, как к сиделке. Мы не играли ни в слабость, ни в любовь. Мы просто вошли как два человека, которым уже надоел чужой сценарий.

Селеста поднялась, изобразив очень чистое удивление.

— Милорд, вы выглядите… лучше.

— Благодарю, — сказал он. — Ваши цветы, полагаю, должны были помочь еще больше.

Повисшая тишина была почти музыкальной.

Селеста не моргнула. Очень хорошая школа. Но я заметила, как побелели пальцы, легшие на спинку стула.

— Не понимаю, о чем вы, — ответила она мягко.

— Жаль. А я уже начала верить, что вы приносите букеты осознанно.

Марвен резко повернулась ко мне.

— Что это значит?

Я села, не дожидаясь приглашения.

— Это значит, леди Марвен, что в ваш дом, похоже, очень любят приносить вещи, после которых людям становится мягче, слабее и тише. Кто-то делает это через настои. Кто-то — через шприцы. Кто-то — через цветы.

— Вы опять устраиваете сцену, — холодно произнес Орин.

— Нет. Сцена у вас была до нашего входа. А теперь это называется неудобная беседа.

Рейнар опустился в кресло рядом со мной. Медленно. Контролируя каждое движение. Я видела, чего ему это стоит, и именно поэтому не посмотрела на него слишком явно. Не дала Марвен удовольствия увидеть слабость там, где он сам выбрал сидеть.

— Чай? — спросила она сухо.

— Нет, — сказала я.

— Я не спрашивала вас.

— Зря. Потому что если чай нальют ему без моего взгляда, я могу случайно решить, что этот дом окончательно разлюбил доживать до старости.

Тальвер кашлянул. Очень вовремя. Почти благородно.

Марвен стиснула челюсть.

— Вы забываете, с кем говорите.

— Наоборот. Я все лучше запоминаю.

Селеста медленно села обратно.

— Полагаю, — произнесла она, — нам всем будет легче, если новая леди перестанет видеть яд в каждом предмете.

Я повернула к ней голову.

— А мне будет легче, если вы перестанете носить его в декоративной форме.

Орин отставил чашку.

— Милорд, вы позволяете своей жене слишком многое.

Рейнар посмотрел на него с той самой усталой, ледяной ясностью, которой днем уже успел напугать его сильнее любого крика.

— А вы, мастер Орин, слишком долго позволяли себе еще большее.

Этого оказалось достаточно.

Даже свечи, казалось, горели тише.

Я опустила ладони на стол и впервые за весь вечер ощутила не просто раздражение, а точность момента.

Он сидел рядом со мной. Не в постели. Не в тумане. Не в роли почти покойника, которого обсуждают в третьем лице. Слабый — да. Но живой, ясный и достаточно опасный, чтобы его снова начали бояться.

И именно поэтому в комнате стало тесно.

Всем, кроме меня.

Потому что я с самого начала вошла сюда не за покоем.

Я вошла сюда за трещиной.

И она наконец пошла по их идеально сервированному столу.

После фразы Рейнара вечерний чай окончательно перестал притворяться семейным. Серебро блестело, свечи горели, фарфор стоял безупречно, а вот воздух в зале уже был не для питья. Им можно было резать по кускам чужую выдержку.

Марвен первой попыталась вернуть происходящему форму.

— Мы здесь не для того, чтобы обмениваться обвинениями, — произнесла она с ледяной ровностью. — Речь идет о здоровье Рейнара и спокойствии дома.

— В этом доме эти две вещи, как я заметила, почему-то всегда стоят по разные стороны стола, — сказала я.

Орин откинулся на спинку стула.

— Милорд, если ваше состояние действительно улучшилось, я могу только приветствовать это. Но превращать частное временное облегчение в повод для публичного скандала — неразумно.

— А что разумно? — спросил Рейнар. — Продолжать делать вид, что я слабею сам по себе и исключительно к вашей профессиональной выгоде?

— Вы говорите в раздражении.

— Я говорю в ясности. Это, как я начинаю понимать, вас и беспокоит.

Селеста взяла чашку, но не поднесла к губам. Она держалась прекрасно. Слишком прекрасно для женщины, чей букет только что вслух назвали отравленным. Опасные люди редко суетятся. Они сначала ждут, как глубоко ты готов копать.

— Полагаю, — сказала она мягко, — всем нам стоит быть осторожнее с выводами. В доме много напряжения. Любое неверно истолкованное действие может показаться злым умыслом, если смотреть на него через недоверие.

— Очень тонко, — ответила я. — Особенно от женщины, которая несет в комнату больного хозяина цветы с примесью и потом говорит о недоверии как о проблеме восприятия.

— Вы ничего не докажете, — сказала она.

— Не торопитесь. Мне начинает нравиться эта неделя.

Тальвер снова кашлянул. На этот раз громче. Бедный человек уже, кажется, жалел, что вообще умеет дышать в этой комнате.

Марвен перевела взгляд на него:

— Оставьте нас.

Он поклонился с таким облегчением, будто ему разрешили пережить сегодняшний вечер без участия в семейной казни, и вышел. За ним исчезли двое слуг, до этого застывшие у стены в позе мебели с ушами.

Когда дверь закрылась, Марвен перестала играть даже в приличия.

— Довольно, — сказала она. — Я терпела вас из уважения к обстоятельствам и к тому нелепому положению, в котором все мы оказались после этой поспешной свадьбы. Но если вы рассчитываете перевернуть дом несколькими истериками, вы ошиблись адресом.