Марвен даже не попыталась скрыть раздражение.

— Вот именно об этом я и говорю, — сказала она. — О дерзости, которая уже давно перешла границы приличия и разумности.

— Нет, — ответила я, не садясь. — Дерзость — это когда женщина не улыбается за столом. А когда женщину пытаются отстранить от мужа, от ее права говорить и от возможности лечить, прикрываясь порядком, — это называется иначе.

— Никто не пытается вас отстранить, — мягко сказал Орин.

— Нет? Тогда зачем городской лекарь?

— Чтобы дать независимую оценку.

— Чему именно? Моим рукам? Моему языку? Или тому, как быстро милорд начал приходить в себя без вашего любимого вечернего тумана?

Мастер Геллар сложил пальцы домиком.

— Мне сообщили, что в доме возник спор относительно корректности лечения и роли, которую миледи взяла на себя при тяжелом пациенте.

— Роли? — переспросила я. — Какой интересный выбор слова. Вы, наверное, из тех, кто любит сначала назвать женщину ролью, а потом удивляться, что у нее, оказывается, есть собственный ум.

Он не дрогнул.

— Я из тех, кто предпочитает факты.

— Прекрасно. Я тоже.

Я села только тогда, когда сама выбрала место — рядом с Рейнаром, а не там, где мне, очевидно, предназначили кресло чуть в стороне, будто я уже заранее была отделена от сути происходящего. Очень мило. Очень в духе дома.

Марвен первой раскрыла папку перед собой.

— Тогда факты. После появления миледи в восточном крыле лечение милорда было самовольно изменено. Отменены препараты, назначенные мастером Орином. Возникли сцены с обвинениями, вторжение в личные архивы дома, давление на прислугу. И, что хуже всего, у милорда наблюдаются опасные перепады активности, на фоне которых вчера произошла драка.

— На фоне которых, — сказала я, — двое нанятых людей попытались увести меня из внутреннего сада, а мой муж впервые встал между мной и чужими руками так, как давно должен был вставать между собой и вашей системой. Продолжайте. Вы пока очень убедительно описываете не ту сторону проблемы.

Селеста впервые подала голос почти сразу:

— Вы делаете все очень личным.

— А вы пытаетесь сделать все очень обезличенным. Не выйдет.

Геллар перевел взгляд на Рейнара.

— Милорд. Вы сами согласны с тем, что вмешательство вашей жены пошло вам на пользу?

Вот. Основа их конструкции. Выбить право говорить не у меня, а у него. Если он замнется, за него снова скажут все остальные.

Рейнар не замялся.

— Да.

Просто.

Без красивого усиления.

Но достаточно, чтобы в комнате сразу стало холоднее.

Орин вмешался:

— Временное субъективное ощущение не заменяет объективного наблюдения. Я лечил милорда больше года. И вижу опасную тенденцию: миледи подталкивает его к активности, которую организм пока не выдерживает.

— Нет, — сказала я. — Это вы год лечили его так, чтобы организм не выдерживал именно того уровня активности, который мог бы вернуть ему управление собой.

— Голословно.

— Смешно слышать это от человека, у которого в шкафу лежал тайный журнал дозировок.

Мастер Геллар поднял голову.

Вот это ему уже не понравилось.

— Какой журнал? — спросил он.

Марвен опередила Орина:

— Частные записи без юридической силы. Их значение преувеличено миледи, которая, как мы уже заметили, склонна к резким выводам и личной вовлеченности.

— Личная вовлеченность — это теперь преступление? — спросила я. — Как интересно. Значит, тетка может годами распоряжаться домом из «заботы», лекарь — вводить дополнительные составы из «профессионального долга», красивая родственница — таскать письма мертвой жены из «скорби», а как только я не позволила убивать мужа медленно и прилично, это стало чрезмерной вовлеченностью.

Геллар посмотрел уже на меня.

— Вы врач?

— Да.

— Документы?

Я усмехнулась.

— Из другого мира? Боюсь, они не пережили мой способ переезда.

— Тогда формально вы не можете вести лечение в этом доме.

Вот оно.

Первый нож.

Чистый. Законный. Очень удобный.

— Формально, — ответила я, — я и в брак здесь вступать не собиралась. Но вас, я вижу, в этом доме формальности интересуют очень выборочно.

— Вопрос не в браке.

— Нет. Вопрос как раз в нем тоже. Потому что сейчас меня пытаются лишить сразу трех вещей: права лечить, права говорить и права быть рядом с мужчиной, который вдруг оказался слишком живым. Очень экономный удар. Уважаю широту замысла.

Марвен подалась вперед.

— Вы все опять сводите к себе.

— Конечно. Потому что сегодня ваша цель — я.

— Неправда. Наша цель — безопасность Рейнара.

— Нет. Ваша цель — снова отделить меня от него так, чтобы вы могли вернуть прежний порядок уже без лишнего шума. А порядок у вас, как я успела заметить, всегда один: он слабый, вы полезные.

Геллар смотрел теперь особенно внимательно. Не на Марвен. Не на Орина. На меня.

Профессионалы в такие минуты всегда решают, что перед ними: безумие, истерика или неприятно точная картина. И я видела, что он уже не уверен, какую папку мысленно на меня повесить.

Орин решил помочь.

— Миледи эмоционально дестабилизирована, — сказал он ровно. — Ее появление в доме произошло при тяжелых обстоятельствах. Насильственный брак, резкое попадание в чужую среду, постоянное напряжение. В сочетании с отсутствием подтвержденной квалификации это создает крайне опасную смесь самоуверенности и…

— Продолжайте, — сказала я очень спокойно. — Очень интересно, куда именно вы сейчас свернете. В женскую истерику? В нервный срыв? В опасную привязанность к пациенту?

Он не отвел взгляда.

— В утрату профессиональной дистанции.

Тишина стала почти вкусной.

Потому что вот оно. Второй нож.

Лишить меня права лечить — через отсутствие документов.

Лишить права говорить — через формальное мнение городского лекаря.

Лишить права любить — через обвинение в потере дистанции.

Очень красиво.

Очень ожидаемо.

Я медленно поднялась.

— Значит, так. Давайте без шелка. Вы хотите объявить меня либо самозванкой, либо женщиной, которая слишком привязалась к больному хозяину и потому не способна трезво мыслить. Это хорошая схема. Универсальная. Работает веками. Особенно там, где страшно признать, что женщина просто права.

Марвен тоже встала.

— Вы устраиваете сцену.

— Нет. Это вы устроили заседание, чтобы лишить меня права лечить, говорить и находиться рядом с собственным мужем. Я всего лишь называю вещи теми словами, которые они заслужили.

Мастер Геллар впервые вмешался жестче:

— Миледи, если вы хотите, чтобы к вашим словам относились серьезно, вам придется отвечать не только эмоционально, но и предметно. Какие именно действия мастера Орина вы считаете недопустимыми?

— Отлично. Наконец-то вопрос по делу.

Я взяла со стола подготовленные листы. Да, я пришла не с пустыми руками.

— Первое: скрытая двойная схема дозировок. Второе: подготовленный «ночной укол» на случай опасных выводов со стороны первой жены. Третье: систематическое усиление седативного фона в дни, когда милорд пытался повышать активность. Четвертое: внешние поставки препаратов в северное крыло через хозяйственную часть. Пятое: попытка повторного введения сильного состава после того, как я отменила вечерний настой. Шестое: полное отсутствие в официальных журналах честной связи между лекарствами и ухудшением состояния.

Я положила бумаги перед Гелларом.

Он начал читать.

По-настоящему.

Не делая вид.

Хорошо.

Потому что если он сейчас увидит хотя бы половину того, что увидела я, дальше разговор уже перестанет быть таким удобным для Марвен.

— Это внутренние бумаги дома, — холодно сказала она.

— Нет, — ответила я. — Это внутренности вашей лжи, записанные на бумаге.

Селеста сидела неподвижно. Слишком неподвижно. Люди так сидят, когда понимают: линия удара пошла не туда, куда планировали. Значит, сегодня они ставили на то, что меня сломают формой, а не фактами. Не вышло.