— Вы ничего не докажете.

— Пока нет. Зато уже достаточно, чтобы начать говорить вслух.

Марвен бросила на него быстрый взгляд. И вот тут я поняла окончательно: да, они работали в одной схеме, но не на равных. Она привыкла командовать, он — прикрывать техническую часть. И сейчас оба впервые не знали, на ком именно быстрее треснет лед.

Рейнар откинулся на спинку кушетки. Лицо его было бледным до прозрачности, но в глазах уже не осталось мутной ваты. Только ледяная, очень взрослая злость человека, которого слишком долго держали в унизительно зависимом состоянии.

— Оставьте нас, — сказал он.

Марвен даже не сразу поняла.

— Что?

— Я сказал: оставьте нас. Оба.

— Рейнар…

— Сейчас, тетя.

Это прозвучало негромко. Но так, что даже я почувствовала, как воздух в комнате натянулся. У власти, которую долго считали лежачей, есть особый вкус, когда она вдруг встает с пола, даже если сам человек еще не может стоять на ногах.

Орин понял первым. Поклонился. Чуть ниже, чем хотелось бы сохранить достоинство. Марвен задержалась на секунду дольше, словно надеялась, что он все-таки моргнет, сдаст назад, попросит ее остаться в роли единственной заботливой родственницы. Не попросил.

Они вышли.

Дверь закрылась.

В комнате стало тихо. По-настоящему.

Мира вопросительно посмотрела на меня.

— Останься снаружи, — сказала я. — И никого не впускай, пока я не позову.

— Да, госпожа.

Она исчезла, осторожно прикрыв дверь.

Я поставила шприц на стол и повернулась к Рейнару.

Он смотрел на меня долго. Слишком долго для вежливости, недостаточно долго для близости. Просто оценивал. Проверял, не ошибся ли в том, что вчера пустил меня в свой новый брак, а сегодня — в свою реальность.

— Ну? — спросила я. — Сейчас будет сцена о том, что вы никого не просили вас спасать?

— Нет, — сказал он. — Сейчас будет сцена, где я пытаюсь понять, что именно вы хотите получить.

— Хороший вопрос. Для человека, которого только что попытались снова утопить в дурмане.

— Я его задаю не поэтому. Я задаю его потому, что в этом доме ничто не делается без выгоды.

Я подошла ближе, остановилась напротив и скрестила руки на груди.

— Значит, вы тоже считаете меня расчетливой дрянью. Прекрасно. Наконец-то честный разговор.

— Я считаю, — сказал он медленно, — что женщина, которая приходит в чужой дом, успевает за сутки вскрыть шкаф, вытащить записи моей мертвой жены, слить настой в камин, поставить на место мою тетку и не дрогнуть после шприца у окна, либо безумна, либо очень хорошо понимает, чего хочет.

— А вам какой вариант удобнее?

— Ни один.

— Прекрасно. Значит, у нас есть общее.

Он устало прикрыл глаза.

— Вы действительно врач?

— Да.

— Из какого мира?

— Из того, где меня хотя бы не выдавали замуж без предупреждения.

— Это не ответ.

— А у вас здесь, я смотрю, все любят прямые ответы, когда уже поздно.

Он открыл глаза снова. Злость в нем уже не была направлена только на тетку или Орина. Теперь часть ее приходилась и на меня. Нормально. Я бы на его месте тоже не спешила доверять женщине, которая появилась в день свадьбы и сразу начала перестраивать весь режим дома.

— Вы пришли слишком вовремя, — сказал он.

— Сама заметила. Ненавижу удачные совпадения.

— Я не верю в совпадения.

— А я не верю в хороших родственников, которые годами лечат так, что человеку никогда не становится по-настоящему лучше.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Какой именно? Тот, где вы хотите знать, не прислали ли меня добить вас окончательно? Отличная версия. Очень мужская. Очень обидная. И довольно логичная.

Он не отвел взгляда.

— Так не прислали?

Я подошла к нему вплотную. Настолько, чтобы он видел не только мой рот, но и глаза. Чтобы понял: сейчас я не играю в брачную вежливость.

— Если бы я пришла добить вас, — сказала я тихо, — вы бы уже не сидели здесь и не задавали мне идиотские вопросы. Уж поверьте, я бы справилась без их сладкой дряни и намного аккуратнее.

Он смотрел несколько секунд. Потом вдруг хрипло выдохнул — почти смех, почти кашель.

— Какая обнадеживающая жена мне досталась.

— Какая уж есть. Вас никто не спрашивал. Меня тоже.

Я отошла к окну и распахнула штору сильнее. Серый свет лег на пол, на кушетку, на его руку, в которой до сих пор чуть заметно дрожали пальцы после укола.

— Я не пришла вас добивать, — сказала я уже ровнее. — Я пришла в себя в чужом теле, в доме, где слишком много людей считают женщину удобным приложением к нужному исходу. А потом увидела человека, которого методично превращали в полуживое подтверждение чужой власти. Меня это бесит профессионально. И по-человечески тоже.

Он молчал.

— Но если вы хотите продолжать считать меня частью заговора, — добавила я, — ваше право. Только учтите: пока вы подозреваете меня, другие очень удобно продолжают работать.

— Вы говорите так, будто уже решили, что я ваш пациент.

— Вы и есть мой пациент.

— А муж?

Я повернулась к нему.

— Муж — это юридическая неприятность. Пациент — рабочая реальность.

На этот раз он усмехнулся отчетливее.

— Хотя бы честно.

— А вы ожидали нежного взгляда через кольцо? Разочарую. У меня сейчас нет времени на красивую чепуху.

— И что же у вас есть?

Я сделала шаг к столу, взяла пустой шприц и подняла его между нами.

— У меня есть доказательство, что вас не просто лечат. Вас контролируют через тело. У меня есть записи вашей первой жены, которая умерла слишком вовремя. У меня есть тайный журнал дозировок. И у меня есть вы — мужчина, который все еще подозревает меня сильнее, чем тех, кто годами держал его в кресле.

Он потемнел лицом.

— А вы бы не подозревали?

— Подозревала бы. Но уже задавала бы себе вопрос, почему в комнате после моего ухода оказываются не письма, а шприц в руке чужого человека.

Молчание снова стало плотным.

Потом он спросил:

— Что вы хотите от меня?

— Не врать.

— Это все?

— Для начала — да. Не врать, не геройствовать, не пытаться играть со мной в благородное недоверие, пока у вас из вены еще не выветрилась чужая дрянь. И еще одно.

— Что?

— Жить назло. У вас для этого, кажется, хороший характер.

Он посмотрел на меня так, будто пытался решить, издеваюсь я или говорю всерьез. Прекрасное состояние. Значит, думать ему полезно.

— А если я скажу, — произнес он, — что не привык, когда кто-то приказывает мне выживать?

— Тогда вам повезло, что я не спрашиваю разрешения в вопросах, где речь идет о хорошем исходе.

Он медленно покачал головой.

— Вы невозможная женщина.

— А вы слишком упрямый мужчина, чтобы красиво умереть. Поэтому нам, похоже, придется как-то сосуществовать.

Он откинулся на спинку кушетки и на секунду закрыл глаза. Усталость все еще висела на нем тяжело, но уже не как приговор, а как нагрузка после боя.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Допустим, я вам не вру. С чего начнем?

Вот так. Без доверия. Без громких слов. Просто с делового вопроса.

И почему-то именно это понравилось мне больше всего.

— С правды о вашей первой жене, — ответила я. — Потом о том, когда именно вы впервые поняли, что Орин вас не спасает. Потом о том, кому в доме выгоднее всего ваш туман в голове. И только потом — о нас с вами.

Он открыл глаза.

— О нас?

— Да. Потому что если нас снова попытаются использовать как мужа и жену в их схеме, мне нужно заранее знать, на каком именно месте вы сорветесь первым.

Уголок его рта дрогнул.

— Вы и брак собираетесь превратить в допрос.

— Не льстите себе. Пока это только сбор анамнеза.

На этот раз он все-таки рассмеялся. Коротко. Низко. С болью в дыхании, но по-настоящему.

Я отметила это мгновенно и без жалости.

Очень хорошо.

Мой муж решил, что я пришла добить его.