Рейнар ответил не сразу.

— Нет, — сказал он. — Из-за себя.

А потом, после крошечной паузы, добавил:

— И из-за того, что она, в отличие от всех вас, не кормится моей слабостью.

Вот это уже было слишком честно для такого стола.

Селеста отвела взгляд. Орин стиснул зубы. Марвен замерла, как человек, которого не просто унизили — лишили главной внутренней опоры: уверенности, что все в этом доме по-прежнему вращается вокруг ее трактовки пользы.

А я почувствовала очень неприятную вещь.

Гордость.

Именно ту, которая женщине в моей ситуации противопоказана, потому что за ней всегда слишком быстро идет что-то еще.

Марвен резко отодвинула стул.

— Этот вечер закончен.

— Нет, — сказала я. — Для вас он только начинается.

Она посмотрела на меня с такой ненавистью, что мне почти захотелось пожелать ей спокойной ночи просто из вежливого садизма. Но я промолчала. Иногда молчание тоже бывает оскорблением, если правильно его подать.

Селеста поднялась следом.

— Письма вы получите утром, — сказала она Рейнару. — Но если вы думаете, что в них найдете что-то, кроме чужого страха и отчаяния, вы ошибаетесь.

— Проверим, — ответил он.

Орин стоял последним.

— Вы оба делаете серьезную ошибку, — произнес он. — Болезни мстят тем, кто недооценивает их вовремя.

— Да, — сказала я. — Но вы сейчас говорите не о болезни.

Он посмотрел на меня так, будто в уме уже прикидывал, сколько доз понадобится, чтобы меня наконец перестало быть слишком много. Очень обнадеживающий взгляд. Значит, я попала точно туда, где у него начинается паника.

Они ушли. Один за другим. Даже Селеста не пыталась сохранить красивую траурную плавность — слишком быстро хотела исчезнуть с этого ужина.

Остались мы с Рейнаром и Тальвер, который, кажется, уже не понимал, надо ли ему собрать тарелки или сразу заказывать священника на утренний разбор дома.

— Тальвер, — сказал Рейнар, не садясь обратно. — Делайте, как было сказано.

— Да, милорд.

— И если хоть одна бумага исчезнет до утра, вы тоже ответите.

Управляющий побледнел, но кивнул твердо.

Когда он вышел, дверь закрылась мягко. Слишком мягко для того, что только что произошло.

Я медленно выдохнула и только тогда поняла, как сильно все это время держала плечи в напряжении. На столе остывало мясо, темнело вино, блестело серебро. Настоящий семейный уют. Просто немного с привкусом вскрытия.

Рейнар стоял, опираясь ладонью на край стола. На лице у него не было ни торжества, ни облегчения. Только тяжелая усталость и то странное внутреннее напряжение, которое иногда появляется после очень точного удара: ты попал, но понимаешь, что теперь тебя будут бить в ответ уже без масок.

— Сядьте, — сказала я.

— Сейчас.

— Нет. Сейчас же.

Он повернул ко мне голову.

— Вы невозможны даже после победы.

— Это не победа. Это просто момент, когда у паразитов впервые начали отнимать миску.

На секунду его губы дрогнули. Потом он все-таки сел. Я опустилась рядом.

— Вам хуже? — спросила тихо.

— Устал.

— Это не ответ.

— Голова гудит. Ноги тоже. Но я еще здесь, если вас интересует диагноз.

— Меня интересует, не собираетесь ли вы рухнуть до того, как мы вернемся наверх.

— Какая трогательная забота.

— Не привыкайте.

Несколько секунд мы сидели молча. Впервые за весь вечер — без зрителей, без их взглядов, без необходимости держать лицо острее, чем нож.

— Вы были правы, — сказал он неожиданно.

Я повернулась.

— С каким именно из моих многочисленных неудобных выводов?

— За ужином действительно стало видно, кто в этом доме слишком хорошо устроился на моей слабости.

Я чуть склонила голову.

— И кто именно?

— Все.

Вот это была, пожалуй, самая точная формулировка за весь день.

— Да, — ответила я. — Именно так.

Он опустил взгляд на мои руки, все еще лежащие на столе рядом с пустой папкой.

— Вы не боитесь, что после сегодняшнего они ударят уже не через меня?

Я понимала, о чем он. Через слуг. Через бумаги. Через слухи. Через меня саму.

— Боюсь, — сказала честно.

— И?

— И именно поэтому завтра утром начнем раньше них.

Он поднял на меня взгляд.

Темный. Усталый. Слишком внимательный.

— Вы правда никогда не даете себе просто выдохнуть?

— Иногда даю. Но не в доме, где ужин только что кончился признанием в том, что половина семьи жила за счет вашей слабости.

Он долго смотрел на меня. Потом вдруг протянул руку и коснулся моей ладони.

Не нежно. Не осторожно. Не как мужчина, который красиво благодарит спасительницу.

Просто накрыл мою руку своей — сухой, теплой, чуть дрожащей после напряжения.

Я замерла.

Потому что в этом движении не было романтики. И не было дружбы. В нем было другое — редкое, почти опасное признание: ты была рядом в тот момент, когда я не сломался окончательно.

Он понял это первым и, кажется, разозлился на себя за секунду до того, как я успела что-то сказать.

— Не смотрите так, — пробормотал он.

— Как?

— Будто сейчас скажете что-то умное.

— Обычно вас это раздражает.

— Сейчас тоже.

Я почти улыбнулась.

— Тогда уберите руку.

— Не хочу.

Вот это уже было хуже любого комплимента.

Гораздо хуже.

Потому что в этом доме все слишком долго строилось на принуждении, контроле и выгоде. А сейчас человек напротив не приказывал, не давил и не играл в долг. Он просто не хотел убирать руку.

Очень не вовремя.

Я медленно повернула ладонь и переплела пальцы с его пальцами всего на одну секунду — проверяя не чувство, а правду момента.

Он поднял на меня взгляд.

И в следующую секунду сам разрушил все последние удобные расстояния.

Наклонился ко мне и поцеловал.

Без красивой осторожности. Без долгой подготовки. Без той сладкой нежности, которую так любят в дешевых книгах и которую я сейчас, наверное, убила бы на месте за неуместность.

Он поцеловал меня так, будто благодарность была для него слишком унизительной формой признания.

Так, будто вместо «спасибо» у него в распоряжении были только злость, усталость, облегчение и мужская невозможность сказать самое важное вслух.

Это был плохой поцелуй для хороших людей.

Слишком резкий. Слишком честный. Слишком вовремя и совсем не к месту.

И именно поэтому я ответила.

Не мягко. Не покорно. Не как женщина, которой наконец-то досталось внимание опасного мужа. Я не девочка, у которой кружится голова от мужского рта после правильно поставленного взгляда.

Я ответила так, как отвечают в драке, где оба давно устали делать вид, будто все происходящее — только про лечение и семейный заговор.

Когда он отстранился, в комнате стало тихо так, словно даже свечи решили не мешать.

Он смотрел на меня с той же темной внимательностью, но теперь в ней было еще кое-что. Раздражение на самого себя. На меня. На этот дом. На то, что между нами вообще стало возможно что-то, кроме улик, злости и команд.

— Это была ошибка, — сказал он хрипло.

Я подняла бровь.

— Конечно.

— Не спорите?

— А что, мне надо было сразу начать придавать этому красивый смысл? Боюсь, я не в том жанре.

Угол его рта дрогнул. Почти болезненно.

— Вы невозможная женщина.

— А вы, похоже, решили заменять благодарность дурными решениями.

Он усмехнулся коротко, опустил голову и провел большим пальцем по тыльной стороне моей ладони. Машинально. Будто сам этого не заметил.

Вот это уже было опаснее поцелуя.

Потому что случайный поцелуй можно объявить срывом. А вот такое движение — почти нет.

Я медленно убрала руку.

— Наверх, — сказала я. — Пока ваш дом не решил, что ужин был недостаточно насыщенным.

Он выпрямился.

— Вы и это тоже собираетесь перевести в рабочий режим?

Я встала.

— Нет. Просто откладываю катастрофу на более удобное время.