Я отломила кусок хлеба.

Руки дрожали.

Не сильно. Но достаточно, чтобы я это заметила.

— Только не сейчас, — пробормотала я себе под нос.

Паниковать я умела позже.

После.

Когда никто не видел.

Когда уже можно было развалиться на части, не теряя лица.

Я заставила себя поесть. Немного. Потом еще немного. С каждым глотком становилось чуть легче. Не спокойнее — просто тело переставало вести себя так, будто его сейчас бросят в ледяную воду.

За дверью послышались шаги.

Я выпрямилась.

Не он.

Вошла служанка — совсем молодая, лет семнадцати. Светлые волосы убраны под чепец, руки дрожат еще сильнее, чем у меня. Она несла поднос с чайником.

Увидев, что я смотрю на нее, девушка едва не уронила все сразу.

— Простите, миледи.

— За что?

Она растерянно моргнула.

— Я… не знаю.

— Тогда не надо.

Служанка осторожно поставила поднос.

Я заметила, как она быстро глянула на мои руки, на шею, на лицо, словно что-то искала. Потом отвела взгляд.

— Тебя как зовут? — спросила я.

— Лис, миледи.

— Лис, а в этом замке все всегда выглядят так, будто сейчас случится похороны или бунт?

Она испуганно вскинула глаза.

— Нет, миледи.

— Значит, только когда приезжают невесты?

Девушка побледнела.

— Я не могу говорить об этом.

— Почему? Язык отвалится?

— Нет, миледи. Просто… нельзя.

Я подалась вперед.

— Кто запретил?

Она помедлила.

— Не милорд.

Интересно.

— А кто тогда?

Лис прикусила губу так, что та побелела.

— Простите.

Вот и весь ответ.

— Ладно, — сказала я мягче. — Тогда скажи хотя бы одно. Он… он причиняет женщинам боль?

Мне казалось, сейчас она окончательно перепугается.

Но выражение ее лица вдруг стало странным.

Не страх.

Смущение? Жалость? Сожаление?

— Нет, миледи, — прошептала она. — Обычно нет.

Обычно.

Замечательно.

— А необычно?

Дверь столовой открылась.

Лис вздрогнула так резко, что чай в чашке расплескался на поднос.

Каэль вошел без спешки, как человек, которому не нужно проверять, ждут ли его. Он уже снял дорожный плащ, оставшись в черной одежде и темном камзоле с высоким воротом. Маска все так же скрывала лицо, но теперь, при свете камина, я видела, что на ее поверхности проходят тонкие линии — как трещины во льду или прожилки в кости.

Лис тут же склонила голову и попятилась к двери.

— Останься, — сказала я неожиданно даже для себя.

Она застыла.

Каэль остановился.

— Зачем? — спросил он.

— Затем, что мне не нравится, когда меня оставляют с мужчиной, который сначала похищает меня из храма, а потом обещает лекцию о праве первой ночи.

Лис побелела.

Каэль посмотрел на нее.

— Выйди.

Она вылетела так быстро, будто ждала только этого приказа.

Я сжала зубы.

— Смело.

— Разумно, — поправил он и сел напротив.

Я смотрела, как он берет кубок, наливает вино, делает глоток. Спокойный. Точный. Ни одного лишнего движения. Даже это раздражало — как будто все в нем было создано, чтобы доводить меня до бешенства именно невозмутимостью.

— Начинайте, — сказала я.

— С чего именно?

— С правды. С той самой, которую вы обещали. Что такое право первой ночи на самом деле? И не надо мне церемониальных формулировок, договоров и красивых слов про древний долг. Я хочу понять, почему целое королевство считает нормальным отдавать женщину мужчине, которого боится до дрожи.

Он поставил кубок.

Камин потрескивал так громко, что казалось — слушает тоже.

— Это не норма, — произнес он. — Это плата.

— За что?

— За то, что север до сих пор держит границу.

— От кого?

Он чуть повернул голову к окну, за которым уже лежала черная ночь.

— Не от кого. От чего.

Я замолчала.

Это уже было интереснее. И хуже.

— Когда-то, — сказал он, — северные земли не принадлежали короне. Здесь стояли другие дома. Старше. Жестче. Они удерживали не только людей, но и нечто, что нельзя было выпускать за Предел. Когда юг начал войны за престол, север ослаб. Предел дал трещину.

— Предел? Это что? Стена?

— Не совсем.

— Отличное объяснение.

— Ты просила без церемоний. Я пытаюсь.

Я холодно улыбнулась.

— Пытаетесь плохо.

Он проигнорировал это.

— Чтобы удержать трещину, был заключен союз. Корона отдала северу кровь нескольких старых родов — женщин, способных связывать печати. А север отдал короне меч и верность. Так появились браки, договоры, ритуалы… и право первой ночи.

Меня передернуло.

— Вы сейчас пытаетесь сказать, что это магия? Что женщин насиловали из государственной необходимости?

— Нет, — сказал он резко. — Я пытаюсь сказать, что корона превратила ритуал связывания в удобную легенду, а потом веками кормила ею юг.

Я замерла.

— Подождите.

Он молчал, и я, собирая мысль по кускам, повторила медленнее:

— То есть право первой ночи… это не про секс?

Он посмотрел на меня.

— Не в той форме, в которой тебе это представляли.

Внутри что-то очень странно качнулось.

Не облегчение. Нет. Слишком рано.

Скорее ярость, которая вдруг получила новое направление.

— Тогда почему весь этот цирк с невестами? Почему храм, страх, шепотки, почему все ведут себя так, будто вы можете в первую ночь сожрать девицу живьем?

Он опустил взгляд на свои руки.

— Потому что так удобнее.

— Кому?

— Всем.

— Всем — это не ответ.

— Короне. Церкви. Южным домам. Северу. Моему роду. Моему отцу. В свое время — и мне.

Последнее прозвучало иначе.

Тише.

Тяжелее.

Я всматривалась в белую маску, пытаясь уловить хоть что-то человеческое под этой неподвижностью.

— Что происходит в первую ночь? — спросила я уже без прежнего вызова.

Он поднял голову.

— Если на женщине есть настоящая зимняя печать, я должен замкнуть ее на себе.

— Как?

Пауза.

Слишком длинная.

— Через телесный ритуал, — сказал он наконец.

— То есть все-таки…

— Это не насилие ради желания, Элиана. И не брачная постель в привычном смысле. Это магическое связывание крови и боли. Иногда — через близость. Иногда — через рану. Иногда — через оба способа сразу.

Я смотрела на него не мигая.

Очень медленно, по кускам, в голове собиралась картина — и от нее становилось не легче, а наоборот, муторнее.

— И что бывает после?

— Если связь выдержана — печать закрывается, женщина остается жива, а Предел спокоен еще какое-то время.

— А если нет?

Он ответил сразу:

— Она умирает.

Я не заметила, как вцепилась пальцами в край стола.

— Те две…

— Да.

Холод поднялся от пола до самой шеи.

— А третья?

— Выжила.

— Потому что вы ее любили?

Он замер.

Я сама не поняла, почему спросила именно так. Может, из злости. Может, потому что между страшным ритуалом и выжившей женщиной автоматически хочется вставить хоть какую-то человеческую причину.

— Нет, — сказал он.

— Тогда почему?

— Потому что она сбежала до завершения.

Я уставилась на него.

— Но вы сказали, что только одна знает фразу про маску.

— Да.

— Значит, она была здесь. С вами. Достаточно близко, чтобы знать такое. И все равно сбежала.

— Да.

— И вы ее отпустили?

Тишина.

Он не шевелился. Даже камин, кажется, притих.

— Нет, — произнес Каэль.

Тон у него был такой, что я сразу поняла: продолжать опасно.

И все же продолжила.

— Тогда что случилось?

— Не сейчас.

— Почему?

— Потому что тебе и так хватит на одну ночь.

Меня вспыхнуло.

— Не смейте говорить со мной так, будто заботитесь.

— Я и не забочусь.

— Врете.

Он чуть склонил голову.

— Возможно.

Проклятье.

Проклятье, проклятье.