Что в зал я не вернусь, представлялось уже очевидным. Меня не отправили обратно, выдали новую одежду и предоставили жилье. Даже Брауну при всей продолжительности допросов не позволили побриться. Мой голый, в седой щетине, подбородок доказывал мое над ним превосходство.

В первый день я гордо выкладывал свою «яичную» гипотезу одному слушателю за другим, пока не вернулся к первому. Затем мне предоставили файлы «только для чтения» за все пропущенные годы. Две тысячи страниц, которые я читал с тоскливой завистью – так, должно быть, отец следит за карьерой отдалившегося от него ребенка. От невероятного перехода Эроса к поверхности Венеры, к созданию врат Кольца, к открытию и активации тысячи с лишним других врат, ведущих в пустующие солнечные системы, – каждый поворот событий наполнял меня изумлением, радостью и пробирающим до костей сожалением, что все это случилось без меня.

Я забросил теорию яйца и вернулся к более естественной гипотезе врат. Они думали, что подсунули мне шпаргалку, которая позволит внушить тому марсианину, что я – лучший. Мне было все равно, что они думают. Пусть считают дураком – я был о них ничуть не лучшего мнения. Мне оставалось только надеяться на благополучный исход переговоров между Поясом и Марсом. Они держали в руках мою судьбу, и уже не первый год.

– Доктор Кортасар? – спросил марсианин.

– Да! – Я бросился к нему слишком поспешно, выставив руку с необоснованной надеждой на пожатие. – Да, я. Это я.

Марсианин холодновато улыбнулся, но руку пожал. Ни одно прикосновение не пробивало еще меня таким электрическим разрядом.

– Как я понял, вы составили представление о наших вратах-кольцах?

Мичо Па, стоя рядом с ним, кивнула, бессознательно подталкивая меня.

– Не особенно глубокое, – ответил я, – но общую картину представляю.

Следующие его слова прозвучали словно удар в живот:

– Почему вы солгали нам вначале?

– О чем? – спросил я в попытке выиграть время.

Он улыбнулся, но совсем не весело.

– Вы должны были понимать, что каждый звук в камере записывается.

Нет, этого я не знал. Задним числом это представлялось очевидным.

Марсианин продолжал:

– Вы преднамеренно сфальсифицированным анализом ввели в заблуждение доктора Брауна и лишь в последнюю минуту дали ему истинное толкование. Я хотел бы понять причину.

– Я переосмыслил свои… – начал я и сбился, перехватив его понимающий взгляд.

– Вы разыгрывали его как пешку, – сказал марсианин. – Манипулировали им, укрепляя свои позиции. Ошибочно полагая, что нам постараются сбыть наименее ценного пленника.

В его словах не слышалось вопроса, но я поймал себя на том, что киваю.

– Он не распознал вашей фальсификации, – продолжал марсианин – и потому вы здесь. Таким образом ваш план, провалившись, привел к успеху.

– Благодарю, – от души вырвалось у меня.

– Имейте в виду, что мы точно представляем, что вы за человек, какую тактику предпочитаете, и не потерпим подобного в будущем. Недопонимание этого факта самым решительным образом повлияет на ваше будущее.

– Я понимаю, – сказал я, и сказал правду. Видимо, выражение моего лица доставило марсианину удовольствие, и он чуть смягчился.

– Я собираю нечто вроде частной рабочей группы для изучения данных, поступающих с первых прошедших за врата зондов. Ваш опыт работы с первыми открытиями делает вас редким кандидатом. Я предлагаю вам присоединиться. Это будет не свобода. Не тот расклад. Но вы покинете это место, и у вас будет работа.

– Мне не нужна свобода, – сказал я.

В его улыбке мелькнул отблеск необъяснимой для меня грусти. Может быть, Альберто понял бы ее причину. Марсианин хлопнул меня по плечу, и меня захлестнула волна облегчения.

– Идемте со мной, доктор, – пригласил он. – Хочу вам кое-что показать.

Я вознес безмолвную благодарность всем воображаемым богам, какие могли нас слышать, и позволил марсианину вывести меня в открывшийся мне новый широкий мир.

Я даже позволил себе задуматься, как будет жить без меня зал. Поймет ли когда-нибудь Браун, что я его переиграл? Заведет ли Альберто другого любовника? Сколько лет Фонг с Наварро не откажутся от надежды на мое к ним возвращение? Я не ожидал ответов на эти вопросы, потому что, в конечном счете, мне было все равно.

«Тысяча миров, — размышляла Бобби, глядя, как закрываются двери „трубы“. — Нет, не просто миров — систем. Солнца. Газовые гиганты, пояса астероидов… Все, к чему стремилось человечество, только в тысячекратном размере».

Экран над сиденьями напротив переключился на новости, но динамик не работал, голоса диктора было не разобрать. Впрочем, хватало и картинок, которые всплывали рядом с его лицом. Новые данные с зондов, прошедших за врата. Там были изображения незнакомых звезд, окружности, обозначающие орбиты новых планет. Пустых. Те, кто в глубине времен создал протомолекулу и запустил ее к Земле, не откликались на вызов. Строитель врат открыл путь, но никаких могучих богов там не обнаружилось.

«Потрясающе, — думала Бобби, — как быстро человечество переходит от мысли „Какой невообразимый разум создал эти душераздирающие чудеса?“ к „Ну, раз уж здесь никого нет, нельзя ли мне поживиться их барахлишком?“».

— Простите, — произнес хрипловатый мужской голос, — не найдется ли у вас мелочи для ветерана?

Она отвела взгляд от экрана. Тощий человек с серым лицом. Телосложение выдавало, что детство он провел при низкой гравитации: у него было длинное туловище и большая голова. Облизнув губы, мужчина подался вперед.

— Так вы ветеран? — спросила Бобби. — Где служили?

— На Ганимеде, — ответил попрошайка и отвел взгляд, стараясь держаться с достоинством. — Был там, когда все пошло кувырком. А как вернулся сюда, власти меня вышвырнули. Хочу накопить на билет до Цереры, у меня там семья.

В груди у Бобби заклокотала ярость, но голос и лицо остались спокойными — хотя это и стоило ей немалого труда.

— Вы обращались в Союз ветеранов? Они могли бы помочь.

— Мне же нужно что-то есть! — Голос человека стал неприятным. Бобби оглядела вагон. В это время в «трубе» народу немного. Вакуумные трубы соединяли все окраины залива Авроры. Великий марсианский проект терраформирования начался еще до рождения Бобби и продолжится после ее смерти. Сейчас в вагоне было пусто. Она прикинула, как выглядит в глазах нищего. Крупная женщина, высокая и коренастая — но когда сидит, да еще в своем мешковатом свитере, этого не заметно. Нищий мог принять ее мышцы за жир. Если так, то он ошибся.

— В какой части служили? — спросила она.

Человек моргнул. Женщине полагалось бы его опасаться, и спокойствие Бобби его насторожило.

— В части?

— Да, где вы служили?

Он снова облизнул губы.

— Я не собираюсь…

— Забавно, — перебила Бобби. — Я бы поручилась, что знала почти всех, кто служил на Ганимеде перед началом заварушки. Когда через такое пройдешь, волей-неволей запомнишь. Когда видишь, как друзья гибнут. Вы в то время в каком чине были? Я — сержант артиллерии.

Серое лицо побелело. Мужчина поджал губы, засунул руки поглубже в карманы и что-то забормотал.

— А сейчас? — продолжала Бобби. — Я тридцать часов в неделю работаю в Союзе и вполне уверена, что мы сумеем помочь такому выдающемуся ветерану, как вы.

Он отвернулся, но отойти не успел — она перехватила его за локоть. Нищий скривился от страха и боли. Бобби тщательно выбирала слова, произносила их раздельно и внятно:

— Придумай. Другую. Байку.

— Да, мэм, — отозвался нищий. — Слушаюсь. Придумаю!

Вагон дернулся, тормозя перед первой станцией Брич-Кэнди. Бобби выпустила попрошайку и встала. У мужчины чуточку округлились глаза. Ее генетическая линия восходила к Самоа, и внешность Бобби порой производила определенное впечатление на неподготовленных людей. Иногда это огорчало Бобби. Но не сейчас.