Действительно, до 1890-х годов бухарские евреи вели оживленную караванную торговлю с Афганистаном, примером чего было прибытие в 1880 году в Балх каравана из девяноста еврейских купцов из Бухары с товарами, доставленными на 200 верблюдах[589]. Но к началу XX века число бухарских евреев, участвовавших в этой торговле, резко сократилось. По сведениям Игнатьева, к 1899 году в Афганистан по торговым делам отправлялось только два-три бухарских еврея. Да и те не ездили дальше Мазар-и-Шерифа, расположенного неподалеку от границы с Бухарским эмиратом. Опасаясь в Афганистане притеснений[590], они в основном продавали свой товар гератским и балхским евреям, а также бухарским и афганским мусульманам еще в Керках, Термезе и Патта-Гиссаре, ставших русскими крепостями по южной границе Бухарского эмирата[591]. Особенно важным местом этой торговли были Керки. Накануне Первой мировой войны общий торговый оборот указанных крепостей достиг 22 млн рублей[592]. На долю бухарских евреев приходилось тогда, очевидно, свыше трети этого оборота[593].

Касаясь далее в том же письме обвинения бухарских евреев в ростовщичестве в связи с делом Муллинова, Витте отмечал, что такое огульное обвинение несправедливо. Он сообщал, что, согласно записке московских фабрикантов, они еще в 1894 году под воздействием слухов о предстоявших ограничениях делали попытки, уменьшив отпуск товаров бухарским евреям, заменить последних на других туземных посредников, а также самостоятельно открыть в Средней Азии склады и отделения.

Доказывая членам Государственного совета важность бухарских евреев для экономики, Витте сообщал, что они получают товары в кредит на 8,5 млн рублей в Москве и на 1,5 млн рублей в Лодзи. В заключение министр финансов заявлял, что Россия выдерживает тяжелую конкурентную борьбу с Англией в Средней Азии лишь благодаря посредничеству бухарских евреев. Поэтому он предлагал предоставить бухарским евреям, вступившим в русское подданство, право свободного жительства во всех городах края, а не только в пограничных[595]. Столь высокая оценка деятельности бухарских евреев не убедила большинство членов Государственного совета, придерживавшихся во внутренней политике той же антиеврейской линии, которая была характерна для царской семьи. К слову, юдофобия царской семьи доходила в начале XX века до паранойи. Как записал в дневнике Алексей Поливанов, председатель Государственного совета великий князь Михаил Николаевич сказал ему, что «евреи поставили себе задачей проникнуть в армию, и в частности в Генеральный штаб, что в Генеральном штабе уже есть евреи, о чем он уже имел разговор с Гернгроссом, евреи же проникают под самыми русскими фамилиями»[596].

На заключительном заседании Государственного совета 18 марта 1900 года большинство его членов вместе с великим князем Михаилом Николаевичем поддержали проект ограничительного закона Военного министерства, представленного Куропаткиным, а 5 июня 1900 года его утвердил Николай II[597]. Согласно этому закону бухарскоподданным евреям разрешалось проживать только в экономически второстепенных пограничных городах Туркестанского края – Петро-Александровске (ныне – Турткуль), Катта-Кургане и Оше. При этом бухарские подданные евреи обязаны были выбрать промысловые свидетельства первой или второй купеческой гильдии. Теперь для въезда во внутренние области России они, почти свободно приезжавшие туда прежде, должны были, подобно прочим иностранным евреям, запрашивать разрешение министерств. Впрочем, для лиц, имевших к тому времени торговые отношения с Россией, новый закон предоставлял пятилетнюю отсрочку начиная с 1 января 1901 года. Во время действия отсрочки евреям-бухарскоподданным разрешалось приезжать по торговым делам в Россию, оставаться в ней на жительство и торговать на прежних условиях[598].

Введение в действие закона 1900 года означало для многих бухарскоподданных евреев выселение на родину, что грозило им разорением. Стремясь к более свободному правовому положению и лучшим экономическим условиям, они начали семьями эмигрировать из эмирата в Туркестанский край сразу после его завоевания[599] и на рубеже столетий уже не представляли себя проживающими вне России. В конце 1890-х годов бухарскоподданные евреи указывали в прошении: «Многие из нас живут второе поколение под властью белого царя, мы сроднились с краем, купили здесь дома, завели торговые связи, впитали в себя русские законы… Нет ничего общего с Бухарой…»[600] Об этом же писал администрации в 1902 году и предприниматель Юсуф Борухов, привезенный в край в девятилетнем возрасте и проживший в нем четверть века: «За такое продолжительное время я настолько привык к Туркестанскому краю, что считаю его своей второй родиной»[601]. Окончивший восточный факультет Санкт-Петербургского университета русский чиновник Иван Аничков доказывал в 1896 году, что бухарскоподданные евреи – только номинально подданные эмира, поскольку многие из них, прожив в Туркестане более тридцати лет и имея на его территории дома, сады и земли, почти не посещали Бухару[602].

Бухарские евреи всех категорий, включая бухарских подданных, при каждом удобном случае подчеркивали и демонстрировали свою лояльность к русской власти. В 1898 году вместе с мусульманами Самарканда они пожертвовали деньги семьям нижних чинов, погибших во время мусульманского восстания в Андижане[603]. Бухарские евреи часто напоминали в коллективных прошениях о своем участии в защите Самаркандской крепости в 1868 году. Предприниматели из их среды охотно вступали в российские благотворительные организации, о чем мы поговорим далее. В начале XX века лояльность бухарских евреев к властям была подмечена уже упоминавшейся Аннет Микин[604].

К тому времени число эмигрировавших из Бухары евреев достигло в Туркестанском крае 2522 человек. Они составляли четверть от общего числа бухарских евреев, проживавших в крае, что видно из таблицы 6.

Таблица 6

Численность бухарских евреев по областям Туркестанского края с распределением по подданству, 1899 год[605]