В мае того же года к военному министру и туркестанскому генерал-губернатору с просьбой отменить выселения обратились бухарскоподданные евреи Коканда и Андижана. За этими обращениями только в Коканде стояли 110 семей, уже получивших предписания покинуть российские пределы. Всего по Ферганской области угроза выселения нависла над более чем 200 семьями бухарских евреев, главы которых подали жалобы в Сенат на отказы местной администрации в признании их туземных прав[969]. В общей сложности в Сенате скопилось тогда около 400 таких семейных жалоб от бухарских евреев[970].

Столкнувшись с сильным сопротивлением планируемому выселению, Военное министерство запросило мнения военных губернаторов областей. Военный губернатор Ферганской области Гиппиус заявил, что таких евреев надо выселять сразу после отказа им областными правлениями в туземном статусе. Не дожидаясь решения вопроса на правительственном уровне, он предлагал дать бухарскоподданным евреям трехмесячный срок для выезда. Военный губернатор Сырдарьинской области Галкин туманно ответил, что законодательство «вполне обеспечивает возможность евреям доказывать свои права на жительство в области и дает администрации возможность выдворять тех евреев, которые на такое жительство не имеют права»[971]. Более-менее открыто в защиту бухарскоподданных евреев высказался самаркандский военный губернатор Илья Одишелидзе (состоявший в должности в 1912–1914 годах), который заявил, что в этой области они никогда вредной деятельностью не занимались и были выселены из сельских районов в пограничные города Самарканд и Катта-Курган не из-за своей деятельности, а вследствие приказа сверху. Но из двух – пусть и больших – селений, Пейшембе и Челек, местная администрация выселять их не стала, поскольку они там давно проживали и могли понести крупные убытки. Одишелидзе предлагал ввести в трех областях порядок, по которому еврей, оспаривавший в Сенате решение областного правления, не выселялся бы из пограничных городов, если он «укоренился в области, заведя торговлю и родственные связи, и раз не считается губернатором вредным»[972]. Управляющий канцелярией генерал-губернатора Николай Ефремов (находившийся в должности в 1911–1916 годах) поддержал его мнение, отметив в докладе, что евреи этой категории могут проживать в пограничных городах края по бухарским паспортам, визированным Политическим агентством в Бухаре. Бухарскоподданным евреям, проживавшим не в пограничных городах, но давно поселившимся в крае и имевшим солидные дела или долговременный промысел, а также не вызывавшим неудовольствия местного населения, он даже предлагал предоставлять право временного проживания по ходатайствам военных губернаторов[973].

Бухарские евреи (Landsdell H. Die Juden von Buchara // Ost und West. 1903. No. 9. P. 630)

Совместные усилия, важнейшим из которых, возможно, был этот толерантный доклад Ефремова, предотвратили дальнейшее выселение бухарскоподданных евреев[974]. Среди временно оставляемых в крае бухарскоподданных евреев далеко не все занимались крупной торговлей по купеческим свидетельствам первой или второй гильдии, что противоречило закону 1900 года. На 103 бухарскоподданных еврейских семьи, проживавших в 1914 году в Старом Маргелане, гильдейских купцов было всего несколько человек. Немногим больше было их среди 333 семей, ожидавших в Самарканде сенатского рассмотрения своей просьбы о туземном статусе[975].

Таким образом, все попытки Военного министерства и централистов-администраторов выселить бухарских евреев из Туркестанского края, предпринимаемые с конца XIX века до Первой мировой войны, провалились благодаря сопротивлению московских и кокандских промышленных кругов, Министерства финансов, а также некоторых туркестанских администраторов-регионалистов. С учетом позиции Николая II, открыто симпатизировавшего антиеврейским мерам, подобный успех представляется примером победы прагматизма в предвоенной Российской империи. Данный пример, а также разрешение в следующем, 1915 году сотням тысяч евреев, выселенным из прифронтовой зоны, переселиться восточнее черты оседлости – а этот шаг расценивался министрами как ее неофициальное упразднение[976], – говорят, что под давлением общественности царь был готов до определенной степени ослабить остроту еврейского вопроса. В душе он, видимо, воспринимал эти послабления в качестве malum necessarium (неизбежного зла).

Настоящим испытанием степени гуманности русских администраторов стал вопрос об отношении к бывшим чала. Русская администрация справедливо опасалась, что для них, открыто вернувшихся из ислама обратно в иудаизм, депортация в эмират может оказаться более драматичным событием, чем для других бухарскоподданных евреев.

После русского завоевания некоторые семьи обращенных в ислам бухарских евреев, главным образом в третьей четверти XIX века, бежали в Туркестан, чтобы там вернуться в иудаизм. Долгое время власти не обращали на бывших чала никакого внимания. Однако в 1901 году, в связи с ужесточением контроля над проживанием в крае, этим бухарским евреям пришлось известить власти о своем мусульманском прошлом. Зная, что в эмирате бывшие чала могут быть казнены, генерал-губернатор Николай Иванов не стал выселять их обратно в Бухару. При этом он пренебрег заявлением военного губернатора Сырдарьинской области Королькова о том, что закон не дозволяет делать подобные исключения[977].

Иванов лишь распорядился составить негласно список всех бывших чала, проживающих в крае, чтобы в него не попали другие бухарскоподданные евреи. В результате поисков были обнаружены двадцать девять семей бывших чала. Генерал-губернатор распорядился официально предупредить их, что они никогда не получат статуса туземцев и за любой неблаговидный поступок будут выселены. Опасаясь иммиграции других чала в край и связанного с этим недовольства эмира, Иванов приказал впредь выселять назад всех евреев-мусульман, которые тоже захотят переселиться в Туркестан. Его решение в 1907 году было поддержано Военным министерством, а также Министерствами иностранных и внутренних дел[978].

Непонятно, впрочем, как этот приказ Иванова можно было бы применить на практике. Ведь не было никаких ограничений на переселение бухарских мусульман в край, а чала именно таковыми формально и являлись. Только после официального возвращения в иудаизм, т. е. уже находясь в крае, бывшие чала превращались в бесправных здесь иностранных евреев, которых по закону действительно можно было после обнаружения выселять. Поэтому данную часть приказа Иванова следует рассматривать лишь в качестве формального предостережения. Вероятно, так к этому относились и его последователи. Когда в 1908 году пятнадцатилетний Рафаил Бараков бежал из Бухары в Ташкент, где вернулся в иудаизм, и депортация могла обернуться для него казнью, его также оставили в крае[979].

Здесь уместно отметить, что согласно русскому законодательству обратившийся в ислам еврей не получал никаких привилегий и продолжал считаться бесправным евреем. Это подчеркивалось в 1909 году специальным разъяснением Сената, основанием для чего послужилa декларированная Манифестом 1905 года свобода совести[980]. Тем самым государство продемонстрировало свое селективное отношение к религиям, поскольку евреи, перешедшие в христианские вероисповедания (даже в неправославные), освобождались от ряда дискриминационных ограничений.